В страхе подумалось Аглае, что сейчас начнется у него падучая. Но Иринархов крепок был еще.
Что делать-то? робко спросила она.
Укреплять веру во Христа, господа нашего, жестко ответил он, не отводя глаз, ломая ее волю, подчиняя ее себе. Я научу как. Но об этом потом. Скажи: жить я могу тут? Все-таки столько лет Может, ты
Обида ожгла ее, но высказать, что накипело на сердце, Аглая не смогла, духу не хватило. Вздохнула только горько, тяжко, со стоном.
Да что ты, бог с тобой, как и подумать-то мог Я ж
Слезы подступили к горлу, и сердцу больно стало: нет, чужой. И верно столько лет меж ними, разве что вернешь
Где помыться с дороги? спросил он уже хозяйски. Да чаем угости. Утро уже, завтракать пора.
Сама она не притронулась к еде, пальцы грела о стакан с чаем. Горюючи о безвозвратном, с тоской и чуть пробившейся радостью смотрела на своего непоседливого, непутевого Степана, каждую морщинку ощупывала взглядом, каждую щербатинку на лице.
Где ж ты пропадал-то?
Ел он спокойно, неспешно, как-то не так, как прежде, по-благородному, что ли.
Расскажу, не на час встретились. Ты как? На пенсии уже небось?
Да и пенсия идет, кивнула она, не отнимая ладони от поостывшего стакана. Подрабатываю тут по соседству. В пивном баре.
Буфетчицей? удивленно вскинул бровь Иринархов.
Где уж Судомойкой. Кружки пивные собираю, бутылки пустые.
Человек не должен гнушаться черной работы, покровительственно возвестил Иринархов. Только в черной работе можно сохранить душу в чистоте. Дочка, Марина, что делает?
На стройке она. Маляром вроде.
Ты бы ее к себе взяла, а там ей голову задурят, забывшись, раздраженно сказал он.
Так уже
Он посмотрел на нее вопросительно, вспомнил, помрачнел.
Ладно, это мы исправим. Отложив вилку, потянулся слегка. Я сосну чуток.
Пока он раздевался, Аглая поспешно, дрожащими руками сменила постель, взбила подушки.
Уже в одних трусах и майке, белотелый, не изведавший здешнего нещадного солнца, Иринархов, помешкав, потоптавшись на половике, исподволь оглядел ее, сказал неуверенно:
Ну, ты тоже небось не доспала
По-молодому вспыхнула Аглая, кинулась шторы на окнах задвигать.
Нет уж, сам, пожалуйста. Мы ж договорились полная самостоятельность. Так что проявляй инициативу.
Легко сказать Если б он лектором был или хотя бы, как сын, учителем, тогда другое дело. А с буровика какой спрос? Техникум окончил, когда сын уже в школу ходил. Всю жизнь в песках, на буровых. Второй год как в управлении инженером по сложным работам. Да и то без диплома. Практика, правда. Иной раз это поважнее диплома.
Ну да не об этом говорить, досадливо отмахнулся Саламатин от ненужных мыслей. И вдруг подумал: а почему бы и нет? Не о себе, но о таких же, кто исколесил Каракумы, Котур-Тепе открывал, Барса-Гельмес, кто разнорабочим начинал, верховым, помбуром, кто сейчас вкалывает Людей он знает, тут и готовиться особо не надо, конспект только набросать. На том и порешил. Но в вахтовом автобусе, просматривая, пока не тронулись, свежие газеты, увидел в «Комсомолке» статью «Мирная профессия ядерного взрыва», стал читать бегло, увлекся и понял: об этом и расскажет на политинформации. И всю дорогу, все полтора часа езды от города до управления радовался, что подвернулся такой интересный материал. Какую богатую пищу для размышлений дает и о мире, и о завтрашнем дне, а, значит, о пятилетке, о решениях партийного съезда о самом главном.
Занималось осеннее ясное утро. Небо совсем просветлело, вот-вот должно выкатиться солнце. Металлические опоры электропередачи рисовались четко, были строги и торжественны, как женихи. А в ложбинах за барханами еще прятался полумрак, то там, то здесь таинственно темнело что-то не то куст, не то зверь притаившийся Настало мгновение и огненный диск солнца выглянул из-за горизонта, бросил на просыпающуюся землю первые неяркие еще лучи, потом весело полез, полез на небо, к полуденной своей высоте.
Эту минуту восхода любил Саламатин. Он оглянулся с улыбкой, приглашая и товарищей полюбоваться, порадоваться и прямо за спиной у
себя увидел Шутова. Тот спал, упавшая на грудь голова качалась из стороны в сторону, было ему явно неудобно, но он не просыпался, похрапывал даже, отдувая нижнюю губу. По одутловатому, нечистому лицу видно, опять он вчера выпил лишнего, да и запах перегара доходил, не давая усомниться.
Настроение испортилось. «Будь моя воля, раздраженно думал Саламатин, я б тех, кто с похмелья, как и пьяных, к работе не допускал, писал прогул. Какой из него работник!»
Шутов и в самом деле выпил много, не помнил сколько. А ведь не собирался, зашел кружку пива выпить. Дружки сто грамм поднесли тоже думал: одну, и все, домой. Но там само пошло в своем кругу, за разговором, за шуткой не заметил, как время пролетело, кто в магазин бегал, кто воблу сушеную раздобыл Осталось в памяти, как глянул за стеклянную стенку удивился: темно уже, а зашел кружку свою выпить вроде в полдень. И все, ничего больше вспомнить утром не мог. Но проснулся дома, в постели своей, раздетый, значит, дошел чин-чинарем