Высокий, симпатичный хлопец из Харькова появился во взводе за день до моего отпуска из соседней части. Пока я валялся по путёвке в Бердянске, Щербина застрелил и.о. комвзвода сержанта Сергеева и, как было написано в ориентировке, «будучи в карауле, самовольно оставил пост, расположение части и скрылся, имея при себе АКМ, штык-нож и два магазина с патронами к АКМ».
В день моего приезда Щербину в трикотажном спортивном костюме и без оружия задержали за сорок км от части в посёлке с поэтическим названием Полярные Зори и поместили на гауптвахту.
V.
Понятно, что последующие дни были покрыты стыдом, ебуками и иными проклятиями.
«Хвинны, товарыши охвицеры, в буссоль дывляться на цей советский взвод и смиються!», вращал полесскими глазами командир дивизиона. «Не чучмек, нет нормальный! Оператор прибора управления артиллерийским огнём, га! И шо имеем? А если бы сместил основное направление, снаряд пишов за границу и вся боротьба за мир до спыны!», кричал Гуменюк, тыча пальцем в Политбюро ЦК КПСС, с укоризной рассматривавшее меня со стены Ленкомнаты.
Вокруг меня образовалась пустота. Я стоял на дне Марианской впадины, воздух закончился. Свет не проникал. Голоса пропали. Холодно. Сыро. Одиноко.
Круглолицый сержант Сергеев улыбался мне, покойник лишь закрою глаза.
VI.
Возможно, именно тогда я научился писать большое количестве бумаг; их были сотни листов, на одну грустную тему. Я умудрился рассказывать о судьбе каждого воина на одной странице тетради в клеточку. Описывал позитивные изменения за прошедший год сколько лычек пришито, и сколько суток мы провели в караулах, охраняя на лютом морозе или в окружении голодных комаров военное имущество страны. Суммировал количество подъёмов переворотом и слаженные действия при подъёме по тревоге. Перечислял благодарности, генеральские отметки в Книжке артиллериста о проведенных стрельбах.
Просто палочкой-выручалочкой стал подвиг мл. сержанта Шимона В., который, будучи в отпуске, вытащил из горящей закарпатской хаты старушку. Я беззастенчиво приписал это высокому уровню воспитательной работы во взводе.
То, что в моё отсутствие быльцем кровати безо всякой причины, просто за косой взгляд в сторону сержанта, был избит закрытый теперь на «губе» Щербина, узнали и без меня. Был конфликт, завершившийся трагически.
* *
Взяв солёных огурцов размером с гильзу от снаряда, разломав на газете на белоснежные ломти копчёную зубатку и покромсав пшеничный кирпич, я с друзьями своими Пашей Морозовым и Лёней Бойко, у которых пока ещё никто не ушёл с автоматом в тундру, сидим на замшелом камне, которому миллион лет и смотрим на разлив Белого моря разлив.
Красота!
Часть шестая. Под колпаком
І.
В последующий за описанным выше происшествием квартал мой взвод был объектом пристального внимания
всех вышестоящих; они наведывались с моими дивизионными командирами в любое время суток и проверяли содержимое тумбочек, конспекты работы В.И. Ленина «Военная программа пролетарской революции», наличие ножных полотенец и «боевых листков»; они скребли ногтем изображения ГДРовских девушек с бабеттами на голове на дембельском чемодане мл.с-нта Васи Тютерева и сонно листали мои конспекты по тактике.
Я исходил на радушные улыбки, но был в отчаянии. Это было точное воплощение в жизнь довольно избитого армейского лозунга
«ч т о б ы с л у ж б а м ё д о м н е к а з а л а с ь»!
II.
Мой почерк в объяснительных стал круглым и радужным как и содержание бумажек. Я гладил проклятые галифе каждый день. Достиг высот декламаторского искусства и нужного тембра в отдании рапортов при встрече проверяющих разного калибра. Мои планы занятий с бойцами просились на центральный вход Министерства обороны; я уже представлял, как сам Маршал Гречко А.А. склонится однажды над ними и кивнёт порученцу: «Орден Ленина и холодильник ЗиЛ!»
Однако блокада и последующие санкции продолжались, и я уже смирился с тем, что это до конца моих армейских дней если бы не случай.
III.
Майор Гуменюк вошёл стремительно и без стука по-хозяйски, распахнув дверь в нашу офицерскую канцелярию. Мои коллеги после совместного распития как раз вышли отлить и качались где-то в солдатском сортире.
«Чё накурено?», неожиданно дружелюбно спросил Гуменюк, не надеясь на ответ. «Абаринов!», продолжил он, как будто в кабинете ещё кто-нибудь был. «Завтра готуйся начпо с дивизии придёт на политзанятие! Сам полковник Кац». Тут он покрутил носом, что-то вспомнил и сказал: «А часнык это ты правильно, без часныка сам понимаешь!» И ушёл.
Я передал его привет вернувшемуся Лёне Бойко, у которого в кармане кителя всегда была головка чеснока.
Мы ещё немного посидели, и я пошёл готовиться к встрече с начальником политотдела дивизии.
IV.
Утром замполит Гутман, окружённый букетом волшебных ароматов, успокоил меня: «Кац! Кац!!! Тоже мне вождь! Проведёшь занятие на тему пиши, «Дружба народов СССР как залог успехов в боевой и политической подготовке», и успокойся! Кац! Шлимазл житомирский!"
Не смея возразить, я показал Ионе Моисеевичу совсем другую тему в своей прошнурованной тетради, скреплённой фиолетовой печатью на листе кальки под конторским клеем. «А это теперь куда?»