«Вон какой он! подумал Одик. Во всем разбирается», и стал вспоминать их комнатенку в Москве и все мелочные разговоры родителей дома и в поезде. Разве спорил бы Георгий Никанорович с Лилей, относить ли в комиссионный единственную фамильную драгоценность картину Айвазовского «Море у Феодосии», чтобы поехать на юг и подлечить Олю, да и самим набраться сил? Никогда! У них нашлись бы денежки и без этой продажи. Они-то понимают, что к чему Хоть бы денек пожить, как Виталик! Ему, наверно, лет десять, а какой он умный, деловой: недаром сам Карпов и эта старуха Пелагея его уважают А кто по сравнению с ним он, Одик?
А ты плавать умеешь? спросил он вдруг у Виталика.
Тот с недоумением посмотрел на него.
Кто ж этого не умеет?
Я, признался Одик. Никак не могу научиться.
Ты очень толстый и, наверно, поэтому безвольный, глядя ему в глаза, сказал Виталик.
На лбу Одика выступил пот. Это говорил ему, крепкому и сильному, худенький черноволосый мальчонка! И говорил так прямо и уверенно.
Потом Одик сбегал к морю, а после обеда и тихого часа опять остался дома: Виталик водил его по комнатам. В некоторых жили отдыхающие их хорошие знакомые, как пояснил он. В комнате, которую они сейчас занимали с отцом и мамой, было много книг в подвешенных к стенам застекленных полках. С потолка свешивалась необычная, в тысячу хрустальных струек, как водопад, люстра, а на полу лежал огромный, ослепительный, как солнце, ковер синтетический и легкомоющийся, как объяснил Виталик. А в углу стоял небольшой телевизор неведомой Одику марки, с маленькими изящными ручками внизу и громадным, во всю стенку, молочным экраном.
Отодвинув стекло, Виталик достал с полки толстую книгу Полное собрание сочинений Пушкина в одном томе с изящным золотым росчерком поэта по черной коже и золотой славянской вязью на корешке.
Новинка, сказал Виталик. Редкость Только что издана, а попробуй купи! Папа говорил, что тираж-то всего десять тысяч.
Ого! воскликнул Одик.
Но это очень мало Бывает и миллион.
Ну?! ахнул Одик. Откуда ты все знаешь?
В это время скрипнула дверь, и в комнату вошел Георгий Никанорович. Одик почувствовал стесненность и даже что-то вроде страха.
А-а-а, вот вы где! весело сказал директор. Виталий и Прости, не разобрал вчера, как тебя зовут.
Одик, сказал Одик и почему-то непереносимо покраснел и почувствовал вдруг досаду на отца, хотя раньше даже гордился своим редким красивым именем.
Как ты сказал? Он знакомо, совсем как Виталик, сморщился.
Ну Одя Одиссей, иными словами
Любопытно!
Это папа у нас такой фантазер, захотелось ему так, виновато сказал Одик.
Что ж, неплохое имя И звучит Правда, Виталик? Я думаю, оно имеет какой-то глубокий смысл?
В основном мифологический, уже почти совсем освоившись, многозначительно заметил Одик в который
уже раз за свою жизнь.
Мифология? Ха-ха-ха! громко рассмеялся Георгий Никанорович. У нас в парке тоже есть мифология из мрамора, с фиговыми листками Ха-ха!.. Ну так вот, Одиссей, тебе нравится у нас?
Очень!
Вот и хорошо. Георгий Никанорович провел рукой по своим коротким, густым и жестким, как щетка, волосам и уселся в кресло, привычно бросив ногу на ногу. Ты много раз бывал на юге? спросил он у Одика.
Первый раз.
Так А где работает твой папа?
Одик сказал.
А мама?
Отвечать было не очень приятно, потому что ни частыми поездками на юг, ни должностью отца с мамой похвастаться он не мог. К тому же он побаивался, что Карпов кинет такой вопрос, что и не ответишь.
И Одик поспешно сполз с краешка тахты.
Ну, я пойду.
Торопишься куда-нибудь? спросил Виталик.
Тороплюсь Дело есть
А все дела у Одика на сегодняшний вечер были сидеть у моря и бросать в воду камни. Дружбы с Виталиком не получалось. Ему, видно, давно наскучило это море, и прогулки по берегу, и бесцельное шатание по городку. И он, москвич, не мог его заинтересовать. Да и на кой он ему сдался, если у него такой отец! По наблюдениям Одика, Виталик очень дружил с ним. Случалось, проснувшись пораньше, Одик подсматривал сквозь щель в оконной шторе, как Георгий Никанорович выполнял во дворе с сыном сложный гимнастический комплекс. В плавках, похожий на штангиста, коренастый, весь прямо-таки вспухнувший от мускулатуры, он приходил в движение: приседал, вскидывал то одну, то другую ногу, молотил невидимого противника кулаками, да так молотил, что от того и мокрого места не осталось бы! Потом они со смехом брызгались у крана, обливались, смывая соленую воду, потому что, по словам Виталика, каждый день до зарядки делали длительные морские заплывы; насухо вытирались огромными махровыми полотенцами, после чего Георгий Никанорович наскоро ел из летней кухни доносились волнующие запахи жареного мяса и, с иголочки одетый, бодрый, свежий, энергичный, уходил в свое «Северное сияние», в сверкающий чистотой кабинет командовать и распоряжаться.
Отец Одика вначале подолгу валялся в постели, зевал, неохотно тащился на море. Однако скоро и он зажил в другом темпе: после завтрака сразу бежал на пляж он таки наконец разыскал желающих поиграть в преферанс, и больше, чем нужно, и теперь спешил, чтобы не опоздать