Удав! процедила Оля. Пузырь!
Замолчи, сказала ей мама то-то, и ее одернула! и повернулась к Одику: Займись чем-нибудь.
Чем?
Если нечем, то смотри, как я вяжу. Мама вынула из сумки клубки толстых ниток и спицы.
Вот еще! хмыкнул Одик. Очень мне это интересно Что я, девчонка, что ли?
Тут уж Оля не растерялась.
Тебе далеко до девчонки! пискнула она и негодующе передернула плечиком ну точь-в-точь как мама. И разве тебя, кроме собственной утробы, что-нибудь интересует?
Одика слегка заело.
Много ты знаешь! Заткнулась бы.
И зачем ты едешь на юг? не унималась сестра. С тоски ведь помрешь там.
Это почему же?
Как будешь там жить без Игорька и Михи? Их бы с собой прихватил Было бы кем командовать!
Стоп, сказал Одик. Отдохни Тебе вредно так долго злиться.
До сих пор не мог он понять до конца, почему сестра терпеть его не может. Наверно, потому, что завидует его силе и здоровью. Откуда же у нее может быть доброта?
Про Игорька вспомнила, про Миху! Ну и что с того, что они на три года моложе его? Зато у него с ними, как говорится, полный контакт. Его слово для них закон. Вместе катают снежные бабы и пускают с верхнего этажа их дома бумажных голубей. Потом Одик приводит их к себе и начинает играть в шашки сам же научил и, конечно, быстро обыгрывает их, большеротого грустного Игорька и Миху карапузика с удивленно вытаращенными глазищами. Они-то его ценят: хохочут от его острот, слушают не моргнув глазом разные истории, и всему верят, и повсюду бегают за ним. А с мальчишками из своего класса у него не очень ладится: дерутся, не дают списывать, перемигиваются за его спиной и дразнят Бубликом. А почему? Потому ли, что лицо у него румяное и круглое, как бублик? Или еще почему? И разве это плохо, что он Бублик?
Отец сладко зевнул, достал из чемодана колоду карт и стал бродить из купе в купе. Одик не слышал его голоса, но знал уж тут ошибиться невозможно! искал любителей преферанса. Скоро он вернулся, сел и стал обмахиваться сложенной «Вечеркой». По его крутому, с залысинами лбу и тугим красным щекам непрерывно катился пот.
Что за народ подобрался! Хоть бы один в преферанс играл бездарный вагон!
Дома не надоело? спросила мама. Зачем брала «Мертвую зыбь»? Ведь по знакомству дали в библиотеке на весь отпуск.
Ох и пекло же! простонал отец и полез на верхнюю полку.
Мама, поджав ноги, без туфель, устроилась внизу и вязала Одику зеленый свитер.
Сверху донеслось густое сопение заснул отец.
Обедали они в Харькове хлебали горячий украинский борщ прямо на платформе под навесом и жевали малосъедобный шницель с тушеной капустой. Зато южнее этого города с продовольствием было куда лучше: отец рыскал по пристанционным рынкам и приносил то круги творога с оттиском марли, то пучки редиски и холодные моченые яблоки, а в одном месте кажется, это был Мелитополь принес что-то завернутое в промасленную бумагу все семейство наблюдало из окна за его продовольственными экспедициями; Одику с Олей мама строго-настрого приказала из поезда не выходить. В бумаге оказался свежеизжаренный цыпленок. Узнав, что отец отвалил за него, не торгуясь, целых три рубля, мама вздохнула:
Боже мой, Леня, какой ты неумелый, какой неприспособленный! Ведь нас четверо, и нам еще месяц жить у моря и брать обратные билеты
Сдаюсь! Отец дурашливо поднял руки. До самого Скалистого буду голодать, даже на газировку не потрачусь Клянусь!.. По его лбу еще обильней бежал пот. Ох и жжет, как на сковородке!
Одик хохотнул, а мама посуровела.
Не видела людей легкомысленней тебя Надо же
было поехать именно сейчас Ведь говорила же Если ты здоров и толстокож, то не все же такие
Конечно, она имела в виду Олю, потому что и в Москве запрещала ей долго бегать на солнце.
У моря жара переносится легче, сказал отец. И потом, сама понимаешь, нельзя упускать возможность кто бы дал нам еще такое письмо? Я думаю, Карпов не сможет отказать
Наивный! Мама стала распутывать мохнатую зеленую нитку. А если он возьмет с нас не столько, сколько говорил Гена, а заломит? Сможем мы у него поселиться? Да и кто мы ему такие?
У Одика снова разгорелся жгучий интерес к тому письму, к конверту с синими ирисами, которым снабдил их в день отъезда сосед по квартире, дядя Гена. Он только что вернулся из отпуска, темно-коричневый, как орех, пополневший, весь какой-то лоснящийся от радости и впечатлений, и сказал, что жил у самого моря, в замечательных условиях, у Карпова, веселого и умного человека, директора местного дома отдыха, что может рекомендовать и их ему. Заодно они отвезут ему купленную по его просьбе головку для электробритвы «Москва» и несколько запасных лампочек для карманного фонарика. Отец с мамой обрадовались, и дядя Гена всю неделю бегал по магазинам, искал подарки и через какого-то знакомого, переплатив три рубля, достал югославскую нейлоновую сорочку, а потом несколько раз переписывал из-за помарок письмо неловко было посылать грязное. Конверт он не заклеил, и у Одика так и чесались пальцы вынуть письмо. Но брать без спроса он побаивался, а просить не хотел. Одик только узнал, что жить им предстоит в городке Скалистом ух, наверно, и скал там наворочено! на Тенистой улице, дом номер 5, вот где, должно быть, тенища! Потом, когда Оля на минуту вышла и в комнате никого не оказалось была не была! Одик кинулся к раскрытому чемодану, в который все было в беспорядке набросано: термос, мамин купальник, крем для загара, мотки ниток, вынул из кармашка на внутренней стороне крышки чемодана письмо и принялся в лихорадке читать: «Глубокоуважаемый Георгий Ник» За дверью послышался стук Олиных сандалий, и она едва не застала его на месте преступления чуть успел сунуть конверт в кармашек. «Глубокоуважаемый» так, пожалуй, можно обратиться к одному морю», вдруг вспомнил Одик и засмеялся.