У цвета есть ещё одна характеристика, не зависимая от нашего восприятия, но зависимая от мощности излучения, от количества света, отражаемого цветной поверхностью, яркость. Чем сильнее источник излучения, тем ярче цвет, но мощность излучения может быть измерена прибором.
Самописец прибора начинает выписывать кривую. Слышно, как работает прибор, слышны обрывки фраз, слышно всё, что слышно. Камера наезжает на красную кривую, выводимую самописцем, углубляется в неё и мы оказываемся перед живописью Моне. Безразлично, будет ли это серия «Стогов», «Тополей», фасадов Руанского собора, видов Лондона или водяных лилий, растущих в пруду сада в Живерни, главное, чтобы была представлена серия .
На основании этих трёх характеристик учёные-колориметристы определяют любой на выбор цвет, любой оттенок. Но здесь есть ещё одно «но». Французский художник Моне с научной точностью наблюдал непрерывные изменения света, он писал один и тот же пейзаж в разное время дня, и всякое время дня, всякий час имел свой цвет пейзажа. Другое освещение другой цвет. Для Моне это наблюдение стало поводом для создания длинных пейзажных серий, для колориметристов этот закон необходимое условие для создания эталона цвета.
Лаборатория, на одном из столов которой стоит небольшой деревянный ящик. В нём размещены тонкие пластинки. Так как одна из сотрудниц лаборатории работает с ними, мы увидим их. Это образцы, эталоны различных цветов и оттенков.
Далее от руки: «Апельсин не круглый только плоскость его» (примеч. сост.).
Далее от руки: «Вообще натюрморты из кожурок всяких, из коры» (примеч. сост.).
Далее от руки: «Самим устроить ? Моне проследить освещение на пленэре нрзб.» (примеч. сост.).
института метрологии заняты многотрудным делом приведением в порядок несметного обилия цветов, созданием эталонов цветов. Уже рассчитаны и изготовлены эталоны тысячи оттенков, которые заключены в этом «Атласе цветов».
Е. Н. Юстова закладывает в прибор эталон и исследуемый образец. Стрелка шкалы прибора отклоняется на какой-то угол. Другой образец и другое отклонение стрелки. Альбом «Атласа цветов», перелистываются его страницы.
Наличие эталона даёт возможность определить цвет любого цвета, любого оттенка, рассчитать отклонение его характеристик от характеристик эталона. Для широкого пользования эталонами в лаборатории изготовлен альбом на основании «Атласа цветов». Он ещё недостаточно тиражирован, но один из его вариантов уже побывал в космосе.
Небо космонавта, затем всё ещё с высоты земля, радужная и радужная . Сквозь облака. Сквозь листву деревьев. Залитая солнцем, расписанная всевозможными красками. Круговорот красок, пейзажи, размазанные скоростью. Многомиллионный рой бабочек, из которого выхватывается одна, самая маленькая, и приближением увеличивается до гигантских размеров.
Лётчик-космонавт пользовался им для наблюдений за окраской облаков, цветом неба и цветом земли.
Вступление
По стенам узкой комнаты, от двери:
стол письменный, тахта, широкий шкаф,
окно во двор, и от него на шаг
стена другая, вся в тенях деревьев,
два полотна, модерну дань ташизм,
в полметра стол, два стула, стеллажи,
почти пустые вот и всё, пожалуй.
В окне пейзаж: деревья, двор, июнь,
и снова комната довольно-таки юн
её владелец спит. Во сне прижал он
к своей груди какой-то старый том.
Лежит, укрывшись сношенным пальто.
В запущенных углах скребутся мыши.
Спит юноша и вот, что он не слышит:
По лестницам, столь долгим и чужим,
шаги гостей, которых я прижил,
и среди них же под надзором тени
шаги блаженного, прибитые к ступеням,
и кроме из окна, как бы из ямы,
бренчит рояль разучивают гаммы,
в пустых квартирах, узких коридорах
трясутся телефоны, треск которых
не то чтоб юноша, любой из нас не слышит,
хотя мы здесь, за дверью, не в Париже,
и астму загнанных, гонителей одышку,
двор голосов и около, но выше,
шум дерева и шире шум лесничеств,
все ноты трав, которых не исчислить,
соборный гул и музыки конкретной
холодных и блестящих турникетов,
представленной как: звяканье монет,
и после их вибрация на дне
копилки;
перестрелка, чистый треск
всех механизмов повернулся крест,
за ним ещё и восемь: вразнобой,
отдельный звук, как холод, голубой,
и каждый звук, как утро, строг и чист,
но весь оркестр щёлкает, стучит,
за полчаса нехитрая игра
прислушайся: торжественный хорал,
звучанье громче им заполнен свод,
так вот оно, очищенное от:
скрипения издёрганных дверей,
от шарканья подошв, от всё быстрей
вращаемых холодных перекладин,
от разговоров спереди и сзади,
от одичанья улицы вечерней,
от наставлений нетерпимой черни,
и от шагов особо отличаю,
шагов блаженного, замеченных в начале
поэмы, когда он идёт с визитом
в квартиру, где герой лежит укрытый
поношенным пальто, дичась событий,
и крепко спит и потому не видит:
как тянется по лестницам чужим
толпа гостей, петляют этажи,
и, пропуская чрез одну ступени,
идёт блаженный под надзором тени
и тащит на себе какой-то крест,
оконным светом освещён оркестр,
которого герой, уснув, не слышит,
в запущенных углах ютятся мыши,
и над диваном ввинченное бра,
из-за халатности зажжённое с утра,
как будто с реостатом, постепенно
теперь всё ярче освещает стены.
Всё тихо и в квартирный коридор
из комнаты, о коей до сих пор
не говорилось, медленно, без света
прошла, поправив волосы, соседка,
дошла до двери, повернула ключ,
дверь приоткрыла, расширяя луч
от лампочки на лестничной площадке
(но затянул период я порядком ,
всё излагая медленно, подробно,
и потому спасительная скобка!
я отступаю к брошенному «от»,
иду назад, чтоб двинуться вперёд,
чтоб вновь услышать звяканье монет,
вращающих блестящий турникет,
и ноты их, чем дольше, тем звучней,
очищенные от:
в моём окне
подрагиванья стёкол по ночам,
от голубей, что крыльями стучат,
от скоростной вибрации стрекоз,
от стука на пол падающих слёз,
от трущихся во тьме о бок каналов,
так вот оно, звучание металла:
в огромном зале щёлкают кресты,
отрывисто звенят на дне пустых
цилиндров длиннотелых пятаки,
и, расцепляясь, лязгают замки,
все вместе и синхронно вразнобой,
то зажигается, то гасится табло,
всё громче дребезжание окон,
стаканы столкновение под звон,
знакомый хруст и шарканье тазов,
угрозы и потёмки пред грозой,
азартное трясение цепей,
и копья размножаются в копье,
вибрация двух букв П и С,
и подчинён случайности оркестр,
единственный она здесь дирижёр
(прислушайтесь к позвякиванью шпор,
к дрожанию натянутой струны,
к простукиванью в камере стены,
к скрипению железного пера,
к разрядам грозовым et cetera,
теперь всё вместе следует собрать,
оставив дрязги ада и добра,
а темы и движение и такт
случайность продиктует иль задаст
и вовремя прервёт, сведёт на тише)
вот то примерное, что юноша не слышал,
уснув при свете матового бра
в той комнате с окном в пейзаж двора,
где мыши суетились по углам,
но, видно, пауза в разучиванье гамм
или просветы в судоргах звонка
прервали сон хозяина, пока
я упражнялся в долгих переходах,
чтоб затянуть почти Господний отдых,
владельца комнаты томительную леность.
Вот юноша, а рядом с ним блаженный,
который еле ноги доволок,
сюда пробившись через сотню строк,
ну а в строке не меньше двадцати
обычных букв подумают, садист
я, ожививший эти сотни слов,
защита только в том, что я не нов,
что все творцы здесь на руку нечисты,
все, начиная с Господа, садисты,
но приближенье, видимо, всегда
мучительно, особенно когда
идёт суженье жизни до петли,
что ближе к потолку, чем до земли,
когда живёшь им, раздувая вены.
И наконец, вот юноша с блаженным.
1963