Первый, или оттого, что другие забыл, первый раз выехал весной из города. Когда-то это уже было, на Ладоге. Хлебников меня было расшевелил «Внучкой Малуши»: о, дочка Владимира, внучка рыбы! Юноша, читавший мне в Тосно стихи, зря это делал. Я ему тоже зря читал.
У меня небольшое несчастье.
её голую в движении. (Как я хотел, чтобы в любом фильме, где одежда не несёт особых ударений, герои были бы наги. И для пародии хорошо, и так.) Я бы её провоцировал на самые ценные диалоги.
Водоём постоянно общается с небом.
Альтшулер сказал, что великий обман в том, что мы видим счастье, и оно заставляет нас продолжаться, т. е. продолжать несчастья. Потом мы говорили, что он в любом другом быте создал бы себе тот, который есть, даже при любом максимуме свободы, потому что ничего не зависит ни от обстоятельств, ни от, казалось бы, желаний: каждый создаёт ему предназначенный быт.
Карлик играет на саксофоне фильм, живопись, стихи, тема.
Всадники. Всадники на девушках. Всадники
Провалился на стул.
Контрабасист самовлюблён: слушает только свой инструмент, а рука на грифе выше головы, сюрреально высовывается из-за неё. У трубача вместо лица труба, а в голову воткнута рукоять контрабаса. Хлебников лишил меня возможности о многом говорить, потому что сказал так, что об этих вещах можно сказать только так же.
Игры на лыжах.
Сам шумит, создавая общую тишину. Кунстман пересвистал всех певчих тварей. Он держал флейту, как принято скрипку.
Кадр шторка, тот же или его продолжение (основа та же), кадр шторка, кадр шторка, только несколько кадров, а не один щелчок и шторка. Раз, два, четыре, восемь шторка. Вот так. Не мельтешение.
Кунстман пил из саксофона, поэтому была музыка.
Если мне удастся снять фильм, как играет Кунстман, то в этом фильме может быть и вариант с Львом Григорьевичем Левиным, парализованным толстым евреем-профессором, сидящим на уличной табуретке. И могут быть шеи сидящих в зале, шеи и затылки.
У Моцарта был комплекс неполноценности из-за своей музыки.
1968
296
Из дверей магазина цветов выходят люди с гвоздиками, цикламенами (я не помню, какие вы любите, но и с теми). (Можно для верности заглянуть через стекло витрины вглубь помещения, где всё ещё бродит одна-единственная пара, выбирая цветы.) Люди выходят из дверей магазина и смешиваются с общей толпой: где розы мои? Где фиалки мои? Где светлоокий месяц мой? вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой.
Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Стоп. Один из них. Улица снялась со стоп-кадра, но внимание не на всей толпе, а только на том человеке, который был замечен. Следим, следим и отпускаем. Новый заход с прежней точки провожается другой человек. Затем ещё один. Ещё один. Звуковой фон гомон многолюдного места: шарканье, шуршание, обрывки речи. (Можно быстро приблизиться к какой-либо беседующей паре или группе, услышать, о чём они говорят, и забыть о них. Можно услышать диалог в том виде, в каком он происходит, а можно и пустить его на большой скорости, чтобы люди заговорили по-птичьи. Можно всем говорящим вместо их внешнего диалога подложить истинный: где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой, так что все будут произносить только эти стихи.)
Жуткий звук. Он и всё замерло. Медленно, рывками (через частые стоп-кадры) поворачиваются лица: на тротуаре человек лежит. (Это может быть истинный случай, но и не исключена провокация.) Суета вокруг лежащего, данная синхронно, как и всё, что будет происходить в фильме.
Лето 1969
297. Испытание Мамоной
Дядя был хронически несчастным человеком.
Мёд человечества: кувшин со множеством не нужных ему ручек, океан старцев в утробе времени, скачки ночных чудовищ.
Мы шли Невой мимо очаровательного (несмотря на мороз) её пейзажа.
Смерть самое лучшее.
Шёл снег-с.
Дядя попросил меня я не отказался.
Одно довольно продолжительное время я был так счастлив, что прямо-таки чувствовал, что мы уже прошли через Страшный Суд и теперь живём по его решениям: одним рай, другим не рай, каждому дана жизнь такая, какую он заслужил предыдущей. Потому как я тогда был удачлив во всём (потом эти удачи выглядели уже не ими) и вокруг был Гурзуф с гранатами, персиками и морем, то я предполагал, что предыдущая жизнь моя была (хоть временами) угодной Богу.
Если бы и сам я, и люди показывали на меня: Орфей! я бы пошёл в жаркие страны есть их плоды, их мясо, курить траву и цветы (моя невеста Rita мне бы их собирала). Но я не люблю таких людей, как я.
Где же хоть что-нибудь? сказал дядя.
Знаете ли вы последнее, что сказал дядя: «Качели оборвались: перетёрлись верёвки».
Ещё не август. Но уже.
Конец 1969 или начало 1970
300. Размышления от десятой ночи сентября
мучительнее одиночества.
Не написать ли мне кипу предсмертных записок такой жанр?