Все сошлись, кроме одной десятирублёвки, на которой вместо обычного портрета водяным знаком было отпечатано его лицо или Кауфмана этого он не мог понять.
Он быстро зажёг настольную лампу и прямо над ней поднял десятирублёвку. На него смотрело лицо, которое он начинал видеть в зеркале вестибюля, когда уже собирался отойти.
Боже, тихо сказал Велецкий и болезненно скомкал ассигнацию. Как же так?
Потом он бросился к столу, где лежали остальные деньги, и снова начал их тщательно разглядывать. Ни на одной помарок не было.
Завтра же с утра заявить! лихорадочно думал Велецкий, продолжая рассматривать свой портрет.
19651966
290. Этюд
Еве шёл семнадцатый год, молодость, не проигрывая, опережала красоту, так что профессор, свободной рукой подёргивая ещё ни разу не бритую бородку, умилялся, глядя на Еву и своё отражение в окне террасы.
Девушка была польщена визитом и вниманием, особенно потому, что профессор слыл мизантропом и вызывал в ней желание играть в четыре руки и увлекаться. Ей было приятно общение с этим низкорослым юношей, который был на два лета старше её, но уже имел лицо учёного, и оно не собиралось меняться.
Продолжая музицировать, Ева через дверь протянулась к юноше, и он поцеловал её руку, в это время не занятую игрой. Ева кивнула, и профессор направился к террасе, всё время оглядываясь назад и вздрагивая, как будто раскланивался с кем-то стоявшим в глубине дорожки.
Этот белый остров, на котором мы живём, сказал профессор, изрядно загажен прошлой войной.
Ева прекратила играть и несколько раз провернулась на прирояльном стуле.
Я нашёл захламленный дзот, продолжал юноша, и предлагаю прогуляться до него.
Мы там были позапрошлым летом, сказала Ева, и собирали малину. Там хорошо.
Образовался банальный треугольник, и Ева не знала, что делать.
Осень 1966
291
по газетному свёртку, который начал расползаться, оголяя ноги. Алым ручейком потёк педикюрный лак.
От непогоды начали ныть обе культи.
26 декабря 1966
293. На лыжах
Псевдоним лежал в гробу как живой. Пахло хвоей. Мёртвый был близорук и даже на одре не снял пенсне.
В кулуарах говорили [о бальзамировании].
Протиснувшись сквозь эти разговоры, Горбунов подошёл к гробу. Его высокое, худое и рыжее тело подрагивало, как молодой конь.
Горбунов наклонился к потному, мясистому лицу покойного и поцеловал в губу. И тут их глаза встретились.
27 декабря 1966
294. Отдельная книга
Меня часто огорчало, что телесную красоту моей жены вижу я и никто из тех, кто мог бы отдать ей должное во всей полноте, о чём пишу я не смущаясь, хотя и сам могу довольно иронизировать над таким огорчением, но, чтоб наслаждаться до конца, с кем-то обсудить надо, но жена меня любила, да если б и случился адюльтер, то был бы для меня несчастьем, а не диалогом. Моя жена напоминала античные идеалы, но её красота была деформирована удобно для общения, что и отличало красоту эту от демонстрации совершенства. Изо дня в день моя жена переступала с одинаковым лицом и телом, которые варьировались от её отношения к зеркалу: «Я сегодня плохо выгляжу» или: «Мне это идёт». Но бывали
дни, когда она была так прекрасна, что меня тянуло встать на колени и умолять её, о чём безразлично. Даже если бы она становилась такой изумительной только однажды и на предельную краткость, и тогда бы я считал её прекрасной, ибо возможность являться совершенной присутствовала в ней. Она была так прекрасна, что я заочно любил её старость, которая превратится в умирание прекрасного, а значит, не нарушит его.
Забавно, что когда нас всех допрашивали по поводу несчастного убийства, все в один голос показывали, что жена моя не только что без упрёков, но и вообще изумительная.
Следствию знать это было нужно для того, чтобы выявить причастность каждого и всех разом.
Они были беспомощны, и мы ушли, оставив их на ночь, причём та цинковая ванна, которую мы открыли, стояла на другой и, очевидно, тоже полной. Я не хотел туда идти и до сих пор жалею, потому что об этом думать нечего, здесь уже всё решено, а теперь приходится об этом много думать и иногда бесконечно, как видеть одни и те же сны из-за нежелания проснуться окончательно и встать, когда на целый день какое-либо одно занятие, да и то к вечеру, а может быть, и его нет.
Гоголя я люблю, даже не столько как писателя как личность. Если бы мы с ним совпали веком и были б знакомы, то ни за что бы не сошлись близко и скорее всего враждебно, но и не так, чтобы враждовать: неприятны были бы, и лучше вовсе не знакомиться, ибо художник В-кий всем на него похож, кроме, кажется, таланта. Я давно заметил, что внешние совпадения обязывают и к духовным, но иногда в человеке бывает целая коллекция лиц, хотя это и не опровергает ничего. Мало того, один день можно быть деликатным, а следующий провести идиотом или без определений. У меня есть такая манера перенимать внешние дефекты людей или жесты их, мимику, и тогда нет ничего проще, чем почувствовать себя тем человеком и заставлять его разговаривать с самим собой. Это тоже целый театр. Но я себе не разрешаю слишком приближаться, а вот Ильин, убийца, теперь его можно так именовать, тот перенял человека и уже до самого инцидента не мог освободиться, хотя сам же мне говорил и написал в одном эссе значительную фразу, которая довольно глубока, если перестать быть снобом и отрешиться от претенциозности: «Мучительно приближаться». Суд не был в замешательстве кого судить? потому что у суда мало времени и совсем нет его на решение литературно-психологических проблем. Убил Ильин, но ведь перед тем была длинная предыстория, в которой с ним произошла метаморфоза, и он уже от себя отделился и вряд ли, может быть, помнил, что он Ильин, а не ***, потому что все его жесты, манеры были теперь точь-в-точь как у того, не говоря уже о мыслях и помыслах, так что судить, возможно, следовало и не этого, а если и этого, то перед тем задуматься. Да и как можно судить, когда всё рассматривается с точки зрения. А точек можно наставить сколько угодно. Точка это концентрация тьмы. Мелочь.