Споры, закипавшие у Сверчевских вначале на Качей, 6, потом на Качей, 10 (тут уже две комнаты и кухня), не казались Каролюмладшему никчемными. Видно, они имели отношение к тому, что творилось на улице, во дворе, в школе. Но какое? Разгадать бы смысл за каскадом сыпавшихся имен: Прудоп, Костюшко, Кропоткин, Маркс, Бакунин, Домбровский, Лелевель
Каролю известен пока лишь Костюшко. На стене висел его портрет: в крестьяпской одежде с двумя перстами, поднятыми для присяги. На противоположной фотография молодоженов Сверчевских. Мама все так же стройна, молода. А отец Попроси сейчас фотограф, он вряд ли смог бы так браво расправить плечи.
Должность у пего завидная, в цехе отдельная клетушка со стеклянной дверью. Однако сколько раз на дню приходится выбегать из цеха на холод, проверяя формы, точность литья.
Этого, как и многого другого, Кароль еще не знает. Да и до взрослых ли ему? Предстоит вызубрить басню Крылова «Лебедь, рак и щука», запомнить: в русском языке после «ж», «ш», «ч» и «ц» пишется «и», но ни в коем случае не «ы», хотя говорят «жывотное» и «шыло».
Отец изнемог от усталости, боли в груди. Он постоянно раздражен. Даже с Тадеушем Шмидтом крестным маленького Кароля вечные перепалки.
Тадеуш принес в дом Сверчевских подробности казни Стефана Окшея того, что бросил бомбы в полицейский участок. Адвокат предложил Стефану подать на высочайшее имя прошение о помиловании. Стефан ответил у Тадеуша записано дословно: «Польский рабочий не просит царя о помиловании. Своей смертью я принесу больше пользы нашему делу, чем дальнейшей жизнью. Пойду на смерть с убеждением, что выполнил свой долг и с возгласом в честь рабочего люда и социальной революции».
Кароль отодвинул в сторону тетрадь. Смутное волнение поднималось в душе. Но тут объявился хромой Юзек.
Юзек вовсе не хромает, просто ходит вперевалочку, но ктото пустил: у него одна нога короче, и прилипла кличка «хромой».
Стоит приняться за уроки, о чемто задуматься на небе появляется солнце, а на пороге Юзек. На этот раз, однако, Кароль не поддался на уговоры Юзека, остался дома.
Вскоре прибыл необычный гость студент Варшавского университета. Долго и смущенно снимал в прихожей драные галоши, повесил ветхую шинелишку, поклонился: Майданьский.
Тадеуш Шмидт коршуном накинулся на него:
На интеллигенцию мы не полагаемся Она за пролетариев умирать не станет.
Мы не отрицаем борьбу
Словесную Готовы ли вы, лично вы, господин студент,
в голосе Шмидта издевка, в глазах светлое пламя, готовы ли вы застрелить генералгубернатора Скалона?
Неожиданно вмешался Сверчевский:
Почему гражданин Майданьский должен убивать генерала Скалона?
Что изменится, если застрелить Скалона? подхватил Майданьский. Его преемник, рассчитываете, будет лучше?
Вы хотите совершить революцию, не снимая белых перчаток! воскликнул Шмидт.
Революция одно, индивидуальный террор другое
Карольмладший и вовсе перестал понимать чтолибо. Потом, позже, обо всем этом он спросит крестного.
Тадеуш Шмидт не считал, будто его обязанности по отношению к младшему Сверчевскому исчерпываются «дурацкой» процедурой крещения. Шмидт хотел бы, не откладывая, открыть мальчику глаза на социальные проблемы.
Воскресным днем парадно одетый, в негнущейся от крахмала манишке, распространяя запах одеколона «Пульса», Шмидт испросил у «гражданки Тоси» (так он величал Антонину Сверчевскую) разрешение погулять с маленьким Каролем вдоль Вислы.
От реки тянуло зябким осенним туманом, скрывшим восточный берег, Прагу [1]. Кароль поеживался. Шмидт шагал, не замечая продрогшего спутника.
Наконец в тумане вырисовался угол темной кирпичной степы с провалами бойниц. Над цитаделью, словно пастушеский кнут, хлопал трехцветный флаг.
Нужен только красный!
Мальчику хотелось спросить: разве не красивее сочетание белого с синим? Но он молчал, замерзший, подавленный громадой крепости.
Запомни имена: Станислав Куницкий, Петр Бардовский, Михал Оссовский, Ян Петрусиньский. Повтори.
Кароль покорно повторил.
Петр Бардовский русский. Это тоже запомни Их повесили. Здесь, в цитадели. Двадцать лет назад. В прошлом году еще десятки. Понял?
Нет.
Шмидт разочарованно вздохнул.
Они отдали жизнь за других.
Как Иисус Христос?
Они не верили в бога. Их религия социализм Когда вырастешь
Когда вырасту, я буду ксендзом.
Кем ты будешь, неведомо. Но пока что сопляк
Мечта десятилетнего Кароля о сутане ксендза была серьезнее, нежели полагал Тадеуш Шмидт.
Воздавая «богу богово», семья Сверчевских не отличалась религиозностью. Посещала костел раз в год, в пасхальную ночь. И достаточно. Разговоры с приятелями и книги значили больше, чем проповеди.
Сверчевского же младшего неизъяснимо привлекал облик ксендза. Величавая осанка, глухо, пуговка к пуговке застегнутая сверху донизу черная сутана. Воротничок настолько тверд, что не позволяет склонить голову. Взгляд устремлен поверх людей. Те, откликаясь на колокольчик служки министранта, кланяются, опускаются на колено, припадают к белой, небрежно и величественно опущенной руке.
С немым восхищением Кароль взирал на человека, чей вид внушал почтительный трепет, чье слово, произнесенное с амвона, звучало непререкаемо.