В воскресные дни Карл вместе с Тадеком чуть свет отправлялись на реку. Потом в густой сосновый бор, сохранивший название Архиерейского.
Вернувшись, сами готовили обед. И за книги.
Готовясь в академию невелик багаж, приобретенный в школе у господина Лишевского, Карл не довольствовался лишь учебниками. Преодолевая непривычность, принялся за военную литературу.
То, что до недавних пор в его глазах рисовалось сцеплением неожиданностей, объяснялось смелостью бойцов да тактическим искусством командиров, на поверку подчинено постижимым закономерностям истории, политики, экономии, стратегии.
Раз постижимы, то и сам он, песчинка в безбрежной буре, «штык», как числят в пехоте, «сабля» в кавалерии, тоже подвластен доступным в конечном счете законам.
На первой страничке очередной тетради он выписал из книги Тухачевского «Война классов»: «Для достижения успеха в нащей войне как никогда надо быть смелым, быстрым, как никогда надо уметь маневрировать, а для того, чтобы овладеть сознательно этими качествами, необходимо уметь произвести научнокритический анализ условий ведения нашей войны».
Три года назад Академия РККА помещалась в некогда роскошном, но уже обшарпанном особняке на Воздвиженке, принадлежавшем прежде московскому клубу «Императорского охотничьего общества».
Полотна на охотничьи темы кудато девались. Сочинениями об ужении рыбы никто не интересовался. Уцелевшие рога служили вешалками. Но ни преподаватели, ни слушатели в этот осенний день не спешили раздеваться. Особняк не отапливался, в разбитых окнах свистел ветер, колыхались запыленные бархатные портьеры.
На резных старинных креслах, мягких стульях, лавках и табуретах расположились в первых рядах преподаватели и профессора, в задних слушатели. У многих преподавателей на брюках оставались следы от генеральских лампасов. Слушатели сидели с маузерами, ободранными кобурами, клинками.
Новый начальник академии Тухачевский снял кожаную тужурку, повесил на торчавший из стены бивень буденовку, провел расческой по волосам, поправил косоворотку.
Тухачевский говорил о принципах преподавания, новых программах. Не ограничиваясь военными дисциплинами, он ввел русский язык и иностранные, пополнил профессорский состав участниками гражданской войны и. Какуриным, и. Шварцем, и. Ермолиным, ДеЛазари.
Слушатели недоверчиво поглядывали на профессоров, некогда читавших курс в Николаевской академии и убежденных, что гражданская война велась не «по правилам». Преподаватели свысока на слушателей, не имевших представления ни о Пунических войнах, ни о походах Наполеона.
Тухачевский убежденно и тактично ломал стену взаимного отчуждения. Высоко ставя таких теоретиков, как бывшие генералы А. Зайончковский, братья Шейдеманы, К. Величко, М. Зачю, А. Свечин, А. Незнамов, он не боялся с ними полемизировать.
Ко времени
возможностей? Реальна ли неодолимость противотанковой обороны?
Не успел Сверчевский ответить, последовал другой, более неожиданный вопрос.
Не тоскуете?
Он не понял, о чем речь. Неужели
Эйдеман откинулся в кресле, проговорил тихо:
Меня минутами гложет. Хотя мое Ляесциеме местечко заштатное. Но землято родная, Латвия
Недавно, вспомнил Эйдеман, его посетила группа иностранных корреспондентов. Один, разбитной такой, спросил полатышски: «Вам, господин генерал, наверное, легко жить без корней, без родины?»
Я ответил: тяжело. У меня две родины. За обе душа болит И болит, когда в Гамбурге подавляют восстание, убивают коммунистов в Китае или Венгрии
По распоряжению Эйдемана на летние каникулы Сверчевский получил путевку в санаторий РККА в Гурзуфе.
Снова, как почти десять лет назад, Курский вокзал, сверкают накатанные рельсы, устремленные на юг. Получасовая остановка в Курске, двухминутная в Ворожбе.
Где она, разрушенная водокачка? Давнымдавно растаял черный снег первой атаки, забылась могила отчаянного командира пулеметной роты Макарова. История, далекая история
Он стоит у открытого окна, тридцатилетний, рано полысевший человек в добротно пригнанном командирском обмундировании со «шпалой» в петлицах и, как все пассажиры этого поезда, следит за тарахтящим в поле трактором «Фордзон».
Из писем Карла Сверчевского сестре Хенрике Тоувиньской[8]:
«Крым, санаторий «Гурзуф», 27.VII.26 г.
Дорогая Хеня!
Здоровье у меня неважнецкое. Боялся туберкулеза, так как в Москве исследования показали будто бы большие непорядки в легких. Но это было весной. А здесь легкие после исследования не дают повода для беспокойства, однако врачи утверждают, что у меня в довольно сильной форме неврастения и, с чем я вполне согласен, астения. Действительно, последние два года, проведенные над книгами, унесли много сил
Девчата растут хорошо, только бледноваты, главным образом Тося. Зато Зоря чувствует себя великолепно. Она толстенькая и забавная девчушка. Влюблена в меня сверх меры
Ты очень редко пишешь, Хеня. Представить себе, как Ты живешь, что поделываешь, как проводишь время, где бываешь и т. д., я лично не в состоянии
А теперь приближается ночь и надо ложиться спать, поскольку медсестра проверяет палаты. Итак, разреши Тебя крепкокрепко обнять, еще крепче поцеловать. То же самое Янека. Хотя он, видимо, никогда не захочет черкнуть пару слов. Целую еще раз вас обоих.