Карл помнил эту витрину со снимками офицеров, дам в шляпах и длинных платьях, солидных мужчин в визитках
Фотограф подвинул два кресла.
Прошу рядышком. Сейчас равенство. Это прежде то супруг желает сидеть, то супруга Товарищ командир, ручку на колени. Чтобы видеть чинызвания. Пардон, теперь чинов не имеется
Он накрылся черной тканью, прильнул к задней стенке аппарата, катавшегося на колесиках. Нажал резиновую грушу, поблагодарил, склонившись в поклоне.
Будет готово в следующее воскресенье.
Карл передал квитанцию Нюре.
В следующее воскресенье я далеко буду.
Она безучастно сунула бумажку в карман жакета.
На подъеме Кузнецкого моста их обогнал извозчик. Копыта гулко цокали по мостовой.
Карл остановился. Дрогнуло плечо.
Что с тобой? встревожилась Нюра.
Как в Варшаве На Новолипках Ты еще увидишь
У Мясницких ворот сели в трамвайный вагон с облупившейся краской. Вагон кидало из стороны в сторону.
В Сокольниках Нюра нерешительно тронула Карла за рукав.
Ребенка как назовем?
Какого? опешил Карл.
Может, у вас под капустой находят. А у нас
Подавляя растерянность, уверенно произнес:
Мальчика Карлом. Девочку Антониной.
Нюра согласно кивнула, взяла под руку, прижалась.
Карл прочитал перед строем батальона призыв командования отважно драться с антоновцами, но не обижать пленных, мирное население.
«Всему личному составу надлежит избегать нанесения какоголибо ущерба или оскорблений честным трудящимся гражданам».
Под текстом значилась подпись Тухачевского, недавнего командующего Западным фронтом.
В тамбовских лесах война заманивала в темные чащи, подкарауливала в засадах, вела с высоких деревьев прицельный огонь из обрезов, обрушивала нежданные налеты.
Сверчевский стремился уловить эти особенности. Не подозревая, что спустя годы придется вспоминать их, извлекать уроки, применимые не только в тамбовских лесах
Разделавшись с антоновщиной, армия начала приспосабливаться к мирным обстоятельствам.
Карл все чаще задумывался: куда податься, что делать ему, главе семьи, нет, двух семей. Кроме маминой, с трудом осваивающейся на чужбине, его собственная: Нюра и новорожденная Тося.
Среди всех забот Карла радостная: мыть Тоську, пеленать, глядеть, как посапывает в своем коконе.
Пожалуй, Нюра права. Пора увольняться из армии, обосновываться в Москве. Того же мнения Сергей, Иосиф.
В январе 1922 года Карл Сверчевский подал рапорт с просьбой демобилизовать по семейным обстоятельствам. И стал на учет на бирже труда.
У биржи, в начале 2й Мещанской, долгая хмурая очередь. Карл простоял три часа, записался.
Гдето рядом чайная, в ней он ожидал Стаха Сквозь Сухаревскую толкучку она уже захлестнула Садовое кольцо до Самотеки Карл пробился к чайной. На новой вывеске нарисован огромный самовар в клубах белого пара. Такой же пар валил из дверей. Из глубины долетали пьяные голоса. В углу рояль, накрытый чехлом. На крышке рояля граммофон, из раструба томно льются «Очи черные».
Карл потоптался на пороге и повернул на улицу.
На биржу надлежало являться два раза в неделю. На всякий случай он приходил через день. Токари не требовались.
Москва, грубо подмалеванная нэпом, не умещалась в категориях, привычных за последние годы. Открывались частные рестораны, кафе, магазины (один назывался загадочно «Эстомак»), В них птичье молоко, что душе угодно.
В асфальтовых котлах на Тверском бульваре ночевали беспризорники. У Курского вокзала, где сперва висело полотнище «Долой Каледина!», потом «Все на борьбу с Деникиным!», теперь аккуратный плакат «Граждане, остерегайтесь воров!».
Найти бы Стаха. Порасспросить.
В подъезде гостиницы «Дрезден» сейчас здесь чистота, в лестничной шахте бесшумно плывет лифт Карла задержал человек в гимнастерке.
Вам к кому, товарищ?
Сверчевский замешкался.
Тогда извините. Посторонним не полагается.
Почитать польскую прессу, представить себе, как там в Варшаве, у Хени с Яном.
От киоска к киоску, от библиотеки к библиотеке. На Карла смотрели недоуменно. Будто среди лета просит снега.
Измученный, охваченный тоской, он возвращается домой.
Нюра над корытом с пеленками.
Подогрей себе суп.
Вечерами она препоручала Тосю мужу, забиралась в кровать с какимнибудь романом про неземную любовь.
Карлу по душе эти часы предночного покоя, двухкомнатная квартирка в старом бревенчатом доме на 5й Сокольнической улице. Летом кругом зелено, зимой снежно, как в деревне. До Потешной улицы («Потешки»), где живет мама, рукой подать. Все бы неплохо, будь работа.
Дождавшись мая за зимние месяцы Сверчевскому удалось проработать в общей сложности недели три, он снес хга Сухаревку старую шинель. Стоял, мучительно держа ее в поднятой руке. Продать удалось только к обеду. За половину цены, намеченной Нюрой.
Он медленно брел по 1й Мещанской, повернул в Грохольский переулок. В разных концах скверика молодые красноармейцы отрабатывали ружейные приемы, учились маршировать. Отделенный шутливо скомандовал: «Перекур с дремотой». Подсел к Сверчевскому, достал кисет с махоркой.
Как она, служивый, жизнь молодая?
У командира отделения крестьянскикостистое лицо, веснушки от майского солнца. Лет двадцати, не больше. А покровительственность, как если б годился в отцы.