А почему бы и нет? спросил Мако.
Я уже тебе говорил.
Да, что-то насчет того, что бог сотворил нас разными. Объясни мне все-таки, почему твой бог разгневается, если цветной ребенок будет учиться вместе с кафрами?
Проповедник откашлялся, сплюнул и закурил трубку.
Бог сотворил белых, цветных и африканцев. Он сотворил их разными, потому что хотел, чтобы они жили разно. Его господня воля, чтобы цветные жили и работали и учились среди своих. Если бы не так, он бы всех сотворил одинаковыми.
Ага. Значит, это тоже его воля, чтобы у белых было все, а у африканцев ничего? И чтобы африканцы до седьмого пота трудились на белого. Это тоже господня воля?
Не кощунствуй, Мако, резко сказал проповедник.
Ответь мне, старик, мягко проговорил Мако. Я не кощунствую.
Это господня воля, чтобы мы были разными.
И чтоб белые были богатыми? спросил Мако.
Проповедник промолчал.
А цветные и африканцы бедными?
Старик все молчал.
И чтоб белые обращались с нами, как с рабами?
Старик покачал головой, но ничего не ответил.
Твой бог сам, должно быть, белый, продолжал Мако. По всему видно, что так. Он говорит тебе: «Ты цветной, не общайся с африканцами». Это ведь то же самое, что вам говорит правительство, потому что оно проводит политику расовой дискриминации. Значит, и бог твой проводит ту же политику.
Не городи вздора, Мако. Мы терпим за грехи рода человеческого.
А почему белые не должны терпеть?
Перестань, Мако.
Мако захохотал.
Мне пора идти, старик. Он повернулся к Ленни. Надеюсь, мы еще увидимся. И поговорим на свободе. Я, может быть, смогу вам быть полезен. Прощайте. Прощай, проповедник, и скажи своему богу, чтобы он и черных тоже немножко любил, а не одних только белых.
Он повернул налево и побежал вниз по склону, в ту сторону, где горели маленькие огни.
Он ничего, этот Мако. Хороший кафр, проговорил проповедник, и Ленни отметил нотку превосходства
в его голосе.
Мако образованный человек, но он кафр; и поэтому безграмотный старик проповедник выше его, и любой житель Стиллевельда тоже выше уже по одному тому, что он цветной! Старик даже не думает этого сознательно, ему просто никогда и в голову не приходило усомниться в том, что это так. И другим тоже. Совершенно так же, как никому не приходило в голову усомниться в «прирожденном превосходстве» белых, которые жили в Большом доме и на окрестных фермах. Поэтому и Ленни, по их представлениям, никак не мог знать больше, чем белые. Он мог, в крайнем случае, знать почти столько же, как они. Так ведь именно и сказал проповедник.
Ленни припомнил свои собственные мысли в ту минуту, когда он старался вызвать образ Селии как раз перед тем, как к нему подошел проповедник. В ту минуту этот предрассудок был жив и в нем. Он пытался его отогнать, но он знал, что это в нем есть. Он чувствовал себя не таким, как все остальные в Стиллевельде. Выше их. Особенно когда эти две девушки прошли мимо и сделали ему глазки. А ведь они были цветные. Такие же, как он. Были минуты, когда от так себя чувствовал даже с матерью. Что же это такое? Откуда это берется?
Мако образованный человек, но какая-то разница между ними есть. Есть, нечего это отрицать. Мако кафр, а он, Ленни, цветной. Но ведь он же никогда не верил, что эта капля белой крови в его жилах сообщает ему какую-то привилегированность. Не дальше как сегодня утром он изведал цену этой привилегированности там, возле кофейного киоска. Но, когда он стоял лицом к лицу с Мако, что-то сковывало ему язык. И ему было немножко стыдно, что он разговаривает с африканцем. Чего тут было стыдиться? Никто его не видел. А стыд все-таки был. И стыд и страх. И вдруг он с необычайной остротой почувствовал, что ему было бы нестерпимо стыдно, если бы Селия увидела его мать и эту деревню, в которой он родился, и этих людей, среди которых он вырос.
Но ведь это же неправильно? проговорил он вслух.
Что неправильно? спросил проповедник.
Нет, ничего. Это я так, сам с собой.
Старик зажег спичку и стал посасывать свою трубку.
Скоро уж начнется праздник, сказал он. А я должен говорить тебе приветственную речь. Пожалуй, надо пойти подготовиться. Пойдешь со мной?
Нет, я еще немного побуду тут.
Очень-то не задерживайся.
Нет, отец. Я скоро приду.
Старик двинулся прочь, и темнота поглотила его. Внизу одинокий костер все еще выбрасывал яркие брызги, и они все также гасли в океане мрака; а по другую сторону холма, в низине, все еще рдели маленькие костры; два или три погасли, но остальные по-прежнему, казалось, лучше разгоняли мрак, чем одно большое пламя в Стиллевельде. А там, где стоял Ленни, была непроглядная тьма.
Он сел на траву, вынул папиросу, закурил. «Надо очень осторожно себя вести, решил он. Очень осторожно! Тут будет нелегко. И непременно надо отделаться от этого чувства, будто я не такой, как они. А то они заметят. И это будет очень плохо».
Интересно, что теперь делает Селия? произнес он вслух и поглядел на небо. Скучно без нее. Он так и знал, что будет по ней скучать. Странно только, что он от этого ничуть не страдает. Он думал, что будет страдать, а оказывается, нет. Просто немного скучно и одиноко.