Молодая девушка с большими карими глазами и длинными черными волосами плавно проплыла мимо нас.
Смотри, Джим, это же та певица, Линда Ронстадт, которая живет на Харт Стрит.
Ага. Как ее группа называется?
Stone Poneys.
Ненавижу флок-музыку, но она ничего, он дважды окинул ее оценивающим взглядом.
Прибыла еда, и мы принялись за дело, по ходу судача насчет местной музыкальной сцены со ртами, набитыми жареной курятиной. Говорил, впрочем, больше Джим, а я поддакивал и шнырял глазами вокруг. Мне еле слышал его из-за шума и гама, стоявшего в помещении.
Спустя полчаса Оливия скомандовала, перекрывая общий гомон: «Ланч окончен!» Она носила традиционный вышитый передник поверх обширной юбки и слегка прихрамывала на правую ногу. От нее исходила волна теплоты, но эта большая черная женщина, чье имя было для нас синонимом слова «душа», никогда не позволяла никому из посетителей задерживаться после закрытия и немедленно выставляла всех вон. Ей было плевать на несколько лишних долларов, если ей требовалось немного покоя. Никто не обижался.
Ее ресторанчика давно нет, но легенда продолжает жить в словах Джима:
Давай, согласился я, не отрываясь от окна. Еще ни разу там не был.
Когда девушки скрылись из виду, я продолжил:
А поэты у них там еще выступают?
Понятия не имею. Сходим, узнаем.
с Джимом по Венеции на моей Singer Gazelle, европейской машине, на которую я сменил свой Форд-кабриолет. Смотрелась «Газель» отлично и при этом жрала намного меньше бензина. Бензин продавался по тридцать пять центов за галлон, так что за доллар я мог объехать пол-города. Папа отправился со мной покупать машину, чтобы меня не надули, как в прошлый раз. Когда мы выезжали с парковки, он спросил, не хочу ли я уступить ему руль.
Я раскошелился еще на тридцать пять баксов за перекраску. Мне хотелось, чтобы моя тачка была черной в честь песни «Роллингов» Paint It Black. Покрасили кое-как, даже шины позаливали, но я был в восторге от черного глянцевого лоска.
Джим машины не имел, зато имел интересных друзей. Все они были на год-два старше меня и я смотрел на них снизу вверх. Для начала мы отправились домой к Феликсу Венейблу на Каналах неряшливой копии каналов Венеции итальянской, видавшей свои лучшие дни еще в 20-х и превратившихся со временем в болото, полное уток. Их и теперь там полно. Феликс выглядел, как стареющий сёрфер, который слишком много времени провел в Мексике. Но он был искренне дружелюбным, любил повеселиться, и женщина, с которой он жил, меня возбуждала. Она была старше меня милое лицо и отличная фигура.
Несколько часов спустя мы нанесли визит Деннису Джейкобсу еще одному студенту с кино-факультета. Деннис жил в мансарде на Брукс Стрит, в полквартале от океана. Он любил поговорить о Ницше, немецком философе. Я раскрыл одну из книг Ницше, «Рождение трагедии», которую обсуждали Джим с Деннисом, и прочитал пару абзацев. Я не мог взять в толк, как у кого-то может хватать терпения одолеть до конца целую книгу такой тарабарщины. Деннис казался чокнутым, но его вкус к жизни был заразительным.
Что касается Джима, то снаружи он производил впечатление сравнительно нормального студента колледжа. Изнутри его наполняла агрессивная страсть к познанию жизни и женщин. Так же, он хотел выяснить все что можно на тему того, как запустить карьеру нашей группы и как записывать пластинки.
Под конец дня, на протяжении которого непрерывно курилась трава и велись философские беседы, обратная сторона начала проявляться снаружи. Порой на меня находил испуг. Я спрашивал себя, Господи Боже мой, до каких глубин хочет докопаться этот парень? Моррисон знал о жизни нечто такое, о чем я и понятия не имел. Его любопытство было ненасытным, а круг чтения необозримым. Я не понимал и половины цитат, которыми он сыпал, но это ничуть не умаляло его пыла.
Джон, а ты когда-нибудь задумывался по-настоящему, что там, с другой стороны? спрашивал он со странным блеском в глазах.
Что ты имеешь в виду конкретно, какая «другая сторона»?
Ну, ты понимаешь пустота, бездна.
Думал, конечно, но я таким не заморачиваюсь, я робко попробовал рассмеяться, пытаясь разрядить обстановку.
Джим снова углубился в смутный монолог, цитируя поэтов типа Рембó и Блейка.
Дорога эксцессов ведет во дворец мудрости, вновь и вновь повторял он, как эхо.
Встреча с Джимом стала смертью моей наивности.
К счастью, музыка была великим уравнивающим фактором для нас обоих. Скажем так, его восхищали мои возможности, как музыканта, а меня его ум и образованность.
Что ты имел в виду, когда говорил, на том концерте, что гитарист играет запредельно? спросил Джим, когда мы, уже ближе к ночи, ехали в Голливуд.
Он забирался так далеко, насколько возможно, в пределах структуры аккорда. Другими словами, он реально отрывался. Ты хочешь как можно дальше отклониться от темы, чтобы звучать по-настоящему свободно, но не настолько, чтобы выпасть из общей гармонии. Ты можешь немного поплясать на краю. Как Колтрейн или Майлз. У них есть право забираться в дебри, потому что они заплатили все долги, сделали массу прекрасных мейнстримовских записей.