Шрифт
Фон
XXXII
Она сидела в уголку. Смущенье
Изобличали взоры. В темноте
Она казалась бледной. Утомленье
Ее печальной, тихой красоте
Такое придавало выраженье,
Так трогательны были взоры те,
Смягченные недавними слезами,
Что бедный наш Андрей всплеснул руками.
XXXIII
С ней говорил он как обыкновенно
Перед отъездом говорят: о том,
Что никого на свете совершенно
Занять не в состоянии; причем
Они смеялись редко, принужденно
И странно, долго хмурились потом
Фаддей зевал до слез весьма протяжно
И, кончив, охорашивался важно.
XXXIV
Был у Дуняши садик, но старинной
Привычке русской. Садиком у нас
В уездах щеголяют. Из гостиной
Вели две-три ступеньки на террас.
Кончался сад довольно темной, длинной
Аллеей Вечером, и в жаркий час,
И даже ночью по песку дорожки
Бродили часто маленькие ножки.
XXXV
В тот вечер, над землей, до влаги жадной,
Веселая, весенняя гроза
Промчалась шумно Легкий сон отрадной
Волной струится мягко на глаза
Всему, что дышит, и в тени прохладной
На каждом новом листике слеза
Прозрачная дрожит, блестит лукаво,
И небо затихает величаво
XXXVI
Во след другим, отсталая, лениво
Несется туча, легкая, как дым.
Кой-где вдали возникнет торопливо
Неясный шум и, воздухом ночным
Охваченный, исчезнет боязливо.
От сада веет запахом сырым
И на ступеньках редкие, большие
Еще пестреют капли дождевые.
XL
О ночь! о мрак! о тайное свиданье!
Ступаешь робко, трепетной ногой
Из-за стены лукавое призванье,
Как легкий звон, несется за тобой
Неровное, горячее дыханье
В тени пахучей, дремлющей, сырой,
Тебе в лицо повеет торопливо
Но вдаль они глядели молчаливо.
XLI
Сердца рвались но ни глаза, ни руки
Встречаться не дерзали При луне,
Испуганные близостью разлуки,
Они сидят в унылой тишине.
Лишь изредка порывистые муки
Их потрясали смутно, как во сне
«Так завтра? Точно?» «Завтра». Понемножку
Дуняша встала, подошла к окошку,
XLII
Глядит: перед огромным самоваром
Супруг уселся; медленно к губам
Подносит чашку, благовонным паром
Облитую, пыхтит, кряхтит а сам
Поглядывает исподлобья. «Даром
Простудишься, Дуняша Полно вам
Ребячиться», сказал он равнодушно
Дуняша засмеялась и послушно
XLIII
Вошла да села молча. «На прощанье,
Андрей Ильич, откушайте чайку.
Позвольте небольшое замечанье
(Андрей меж тем прижался к уголку.)
Ваш родственник оставил завещанье?»
«Оставил». «Он в каком служил полку?»
«В Измайловском». «Я думал, в Кирасирском.
И жизнь окончил в чине бригадирском?»
XLIV
«Да, кажется» «Скажите! Впрочем, что же
Вам горевать? Покойник был и глух,
И стар, и слеп Там лучше для него же.
Хотите чашечку?» «Я больше двух
Не пью». «Да; как подумаешь, мой боже,
Что́ наша жизнь? Пух, совершенный пух;
Дрянь, просто дрянь Что делать? Участь наша
Эх!.. Спой нам лучше песенку, Дуняша.
XLV
Ну не ломайся ведь я знаю, рада
Ты петь с утра до вечера». Сперва
Ей овладела страшная досада
Но вдруг пришли на память ей слова
Старинные Не поднимая взгляда,
Аккорд она взяла и голова
Ее склонилась, как осенний колос
И зазвучал печально-страстный голос:
«Отрава горькая слезы
Последней жжет мои ресницы
Так после бешеной грозы
Трепещут робкие зарницы.
Тяжелым, безотрадным сном
Заснула страсть утихли битвы
Но в сердце сдавленном моем
Покоя нет и нет молитвы.
А ты, кому в разлучный миг
Я молча сжать не смею руки,
К кому прощальных слов моих
Стремятся трепетные звуки
Молю тебя в душе твоей
Не сохраняй воспоминанья,
Не замечай слезы моей
И позабудь мои страданья!»
XLVI
Она с трудом проговорила строки
Последние потупилась У ней
Внезапно ярко запылали щеки
Ей стало страшно смелости своей
К Андрею наклонился муж: «Уроки
Она, сударь, у всех учителей
В Москве брала Ну, Дунюшка, другую
Веселенькую, знаешь, удалую!»
XLVII
Она сидит, задумчиво впадая
В упорную, немую тишину.
Часы пробили медленно. Зевая,
Фаддей глядит умильно на жену
«Что ж? Пой же Нет? Как хочешь и, вставая,
Пора, прибавил он, меня ко сну
Немного клонит. Поздно. Ну, прощайте,
Андрей Ильич и нас не забывайте».
XLVIII
Кому не жаль действительных борений
Души нехитрой, любящей, прямой?
Дуняша не была в числе творений,
Теперь нередких на Руси святой
Охотниц до «вопросов» и до прений,
Холодных сердцем, пылких головой,
Натянутых, болезненно болтливых
И сверхъестественно самолюбивых
XLIX
О нет! она страдала. Расставанье
Настало. Тяжело в последний раз
Смотреть в лицо любимое! Прощанье
В передней да заботливый наказ
Себя беречь обычное желанье,
Всё сказано, всему конец Из глаз
Дуняши слезы хлынули но тупо
Взглянул Андрей и вышел как-то глупо.
L
А на заре, при вопле двух старушек
Соседок, тронулся рыдван. Андрей
В нем восседал среди шести подушек.
Ну, с богом! Вот застава! Перед ней
Ряды полуразрушенных избушек;
За ней дорога. Кучер лошадей
Постегивал и горевал, что грязно,
И напевал задумчиво-несвязно
LI
Три года протекло три длинных года.
Андрей нигде не свил себе гнезда.
Он видел много разного народа
И посетил чужие города
Его не слишком тешила свобода,
И вспоминал он родину, когда
Среди толпы веселой, как изгнанник,
Бродил он, добровольный, грустный странник.
LII
Он испытал тревожные напасти
И радости скитальца; но в чужой
Земле жил одиноко; старой страсти
Не заменил он прихотью другой.
Он не забыл забыть не в нашей власти!
В его душе печальной, но живой,
Исполненной неясного стремленья,
Толпами проходили впечатленья
Шрифт
Фон