Шрифт
Фон
XII
Андрей любил, но жертвовать собою
Умел; отдался весь и навсегда.
Он за нее гордился чистотою
Ее души, не ведавшей стыда.
Как? Ей склониться молча головою
Пред кем-нибудь на свете?.. Никогда!
Узнать волненье робости позорной?
Унизиться до радости притворной?
XIII
Предать ее на суд толпы досужной?
Лишиться права презирать судьбу
И сделать из жены, рабы наружной.
Немую, добровольную рабу?
О нет! Душе слабеющей, недужной,
Но давшей слово выдержать борьбу,
Что надо? Добродетель и терпенье?
Нет гордость и холодное презренье.
XIV
А если вам даны другие силы,
И сердце ваше, жадное страстей,
Не чувствует того, чем сердцу милы
Дозволенные радости людей,
Живите на свободе до могилы
Не признавайте никаких цепей
Могущество спокойного сознанья
Вас не допустит даже до страданья.
XV
Андрей героем не был и напрасно
Страдать свободы ради наш чудак
Не стал бы; но, как честный малый, ясно
Он понимал, что невозможно так
Им оставаться; что молчать опасно;
Что надобно беде помочь но как?
Об этом часто, долго, принужденно
Он думал и терялся совершенно.
XVI
Им овладело горькое сомненье
И в тишине томительной ночей
Бессонных в нем печальное решенье
Созрело, наконец; он должен с ней
Расстаться с ней о, новое мученье!
О скорбь! о, безотрадный мрак! Андреи
Предался грусти страшной, безнадежной,
Как будто перед смертью неизбежной.
XVII
Во всем признаться не сказавши слова,
Уехать и в почтительном письме
Растолковать Но женщина готова
Всегда подозревать обман В уме
Несчастного предположенья снова
Мешались, путались В унылой тьме
Бродил он Небольшое приключенье
Внезапно разрешило затрудненье
XVIII
В Саратове спокойно, беззаботно,
Помещик одинокий, без детей
Андрея дядя здравствовал; но, плотно
Покушавши копченых карасей,
Скончался. Смерть мы все клянем охотно,
А смерти был обязан наш Андрей
Именьем округленным и доходным,
Да, сверх того, предлогом превосходным
XIX
К отъезду Пять-шесть дней в тоске понятной
Провел он Вот однажды за столом,
С беспечностью совсем невероятной,
Играя лихорадочно ножом,
Он к новости довольно неприятной
Соседей приготовил а потом
Отрывисто, ни на кого не глядя,
Сказал: «Я должен ехать. Умер дядя».
XX
Супруг ответствовал одним мычаньем
(Он кушал жирный блин); его жена
На гостя с изумленным восклицаньем
Глядит Она взволнована, бледна
Внезапно пораженное страданьем,
В ней сердце дрогнуло Но вот она
Опомнилась и, медленно краснея,
С испугом молча слушает Андрея.
XXI
«Ваш дядюшка скончался?» «Да-с». «Я с детства
Его знавал я знаю целый свет.
Позвольте Вы теперь насчет наследства?»
«Да-с». «Ну, ступайте с богом мой совет.
Жаль, жаль лишиться вашего соседства
Но делать нечего. Надолго?» «Нет
О нет я ненадолго нет» И трепет
Остановил его смущенный лепет.
XXII
Дуняша смотрит на него Разлуку
Он им пророчит но на сколько дней?
Зачем он едет? Радость или муку
Что́,что́ скрывает он? Зачем он с ней
Так холоден? Зачем внезапно руку
По мрачному лицу провел Андрей?
Зачем ее пытающего взора
Он избегал, как бы страшась укора?
XXIII
Она разгневалась. Перед слезами
Всегда сердиты женщины. Слегка
Кусая губы, ласково глазами
Прищурилась она да бедняка
Насмешками, намеками, словцами
Терзала целый божий день, пока
Он из терпенья вышел не на шутку
Дуняше стало легче на минутку.
XXIV
Но вечером, когда то раздраженье
Сменила постепенно тишина,
Немую грусть, унылое смущенье,
Усталый взгляд Андрея вдруг она
Заметила Невольно сожаленье
В ее душе проснулось, и, полна
Раскаянья, Дуняша молчаливо
По комнате прошлась и боязливо
XXV
К нему подсела. Взор ее приветно
Сиял; лицо дышало добротой.
«Андрей, зачем вы едете?» Заметно
Дрожал неровный голос. Головой
Поник он безнадежно, безответно,
Хотел заговорить, махнул рукой,
Взглянул украдкой на нее бледнея
И поняла Дуняша взгляд Андрея.
XXVI
Она сидела молча, замирая,
С закрытыми глазами. Перед ней
Вся будущность угрюмая, пустая,
Мгновенно развернулась и, со всей
Собравшись силой, медленно вставая,
Она сказала шёпотом: «Андрей,
Я понимаю вас Вы не лукавы
Я благодарна вам Вы правы правы!»
XXVII
Его рука, дрожа, сыскала руку
Дуняши Расставаясь навсегда,
В последний раз, на горькую разлуку
Пожал он руку милую тогда.
Не передав изменчивому звуку
Своей тоски но страха, но стыда
Не чувствуя, проворными шагами
Он вышел и залился вдруг слезами.
XXVIII
О чувство долга! Сколько наслаждений
(Духовных, разумеется) тобой
Дается нам в замену треволнений
Ничтожной, пошлой радости земной!
Но по причине разных затруднений,
По слабости, всё мешкал наш герой,
Пока настал, к тоске дворян уезда
Бобковского, печальный день отъезда.
XXIX
Андрей с утра в унылую тревогу
Весь погрузился; дедовский рыдван,
Кряхтя, придвинул к самому порогу,
Набил и запер толстый чемодан;
Всё бормотал: «Тем лучше; слава богу»,
И сапоги запихивал в карман
Людей томит и мучит расставанье,
Как никогда не радует свиданье.
XXX
Потом он начал ящики пустые
С великим шумом выдвигать; в одном
Из них нашел он ленточки немые
Свидетели прошедшего Потом
Он вышел в сад и листики сырые
Над ним шумели грустно, старый дом
Как будто тоже горевал, забвенье
Предчувствуя да скорое паденье.
XXXI
С тяжелым сердцем к доброму соседу
Андрей поплелся; но не тотчас он
К нему пришел и не попал к обеду.
Уже гудел вечерний, тяжкий звон.
«А, здравствуйте! Вы едете?» «Я еду».
«Когда же?» «Завтра до зари». «Резон;
Лошадкам легче; легче, воля ваша»
Андрей с ним согласился. Где Дуняша?
Шрифт
Фон