Шрифт
Фон
XXXVI
Увы! всем людям, видно, суждено
Узнать, как говорится, «жизни бремя».
Мы ничего пока не скажем По
Посмотрим, что-то нам откроет время?
Когда на свет выходит лист давно
В земле нагретой созревало семя
Тоскливая, мечтательная лень
Андреем овладела в этот день.
XXXVII
С начала самого любовь должна
Расти неслышно, как во сне глубоком
Дитя растет огласка ей вредна:
Как юный гриб, открытый зорким оком,
Замрет, завянет, пропадет она
Потом ее вы можете с потоком
Сравнить, с огнем, и с лавой, и с грозой,
И вообще со всякой чепухой.
XXXVIII
Но первый страх и трепет сердца, стук
Его внезапный, первое страданье
Отрадно-грустное, как первый звук
Печальной песни, первое желанье,
Когда в огне нежданных слез и мук
С испугом просыпается сознанье
И вся душа заражена тоской
Как это всё прекрасно, боже мой!
XXXIX
Андрей к соседям стал ходить. Они
Его ласкали; малый был он смирный,
Им по плечу; радушьем искони
Славяне славятся; к их жизни мирной
Привык он скоро сам; летели дни;
Он рано приходил, глотал их жирный
Обед, пил жидкий чай, а вечерком,
Пока супруг за ломберным столом
XLVI
Смешно глядеть на круглую луну;
Смешно вздыхать и часто, цепенея
От холода, ночную тишину
«Пить, жадно пить», блаженствуя, немея
Зевать и прозаическому сну
Противиться, затем, что с эмпирея
Слетают поэтические сны
Но кто ж не грешен с этой стороны?
XLVII
Да; много так погибло вечеров
Для них; но то, что в них тогда звучало,
То был любви невольный, первый зов
Но то, что сердце в небесах искало,
Что выразить не находили слов,
Так близко, рядом, под боком дышало
Блаженство не в эфире Впрочем, кровь
Заговорит, когда молчит любовь.
XLVIII
Проворно зреет запрещенный плод.
Андрей стал грустен, молчалив и странен
(Влюбленные весьма смешной народ!),
И смысл его речей бывал туманен
Известно: труден каждый переход.
Наш бедный друг был прямо в сердце ранен
Она с ним часто ссорилась Она
Была сама смертельно влюблена.
XLIX
Но мы сказать не смеем, сколько дней,
Недель, годов, десятков лет волненья
Такие продолжаться в нем и в ней
Могли бы, если б случай, без сомненья,
Первейший друг неопытных людей,
Не прекратил напрасного томленья
Однажды муж уехал, а жена
Осталась дома, как всегда, одна.
L
Работу на колени уронив,
Тихонько на груди скрестивши руки
И голову немножко наклонив,
Она сидит под обаяньем скуки.
И взор ее спокоен и ленив,
И на губах давно затихли звуки
А сердце то расширится, то вновь
Задремлет По щекам играет кровь.
LI
Но мысли не высокой предана
Ее душа; напротив, просто «вздором»,
Как люди говорят, она полна
Улыбкой грустной, беспокойным взором,
Которого вчера понять она
Еще не смела, длинным разговором
И тем, что выразить нельзя пером
Знакомый шаг раздался под окном.
LVIII
Как весело гореть таким огнем!
Но тяжело терять напрасно годы,
Жить завтрашним или вчерашним днем,
И счастья ждать, как узники свободы
Упорно, как они, мечтать о нем
И в безответных красотах природы
Искать того, чего в ней нет: другой
Души, любимой, преданной, родной.
LIX
В Дуняше кровь вся к сердцу прилила,
Потом к лицу. Так хорошо, так больно
Ей стало вдруг бедняжка не могла
Вздохнуть, как бы хотелось ей, довольно
Глубоко кое-как она дошла
До стула Слезы сладкие невольно,
Внезапно хлынули ручьем из глаз
Ее Так плачут в жизни только раз!
LX
Она не вспомнила, что никогда
С Андреем ей не жить; что не свободна
Она, что страсти слушаться беда
И что такая страсть или бесплодна,
Или преступна Женщина всегда
В любви так бескорыстно благородна
И предаются смело, до конца,
Одни простые женские сердца.
LXI
Дуняша плакала Но вот Андрей,
Услышав легкий шум её рыданья,
Дверь отворил и с изумленьем к ней
Приближился вопросы, восклицанья
Его так нежны были, звук речей
Дышал таким избытком состраданья
Сквозь слезы, не сказавши ничего,
Дуняша посмотрела на него.
LXII
Что́ было в этом взгляде, боже мой!
Глубокая, доверчивая нежность,
Любовь, и благодарность, и покой
Блаженства, преданность и безмятежность,
И кроткий блеск веселости немой,
Усталость и стыдливая небрежность,
И томный жар, пылающий едва
Досадно недостаточны слова.
LXIII
Андрей не понял ровно ничего,
Но чувствовал, что грудь его готова
Внезапно разорваться, до того
В ней сердце вдруг забилось. Два-три слова
С усильем произнес он на него
Дуняша робко посмотрела, снова
Задумалась и вот, не мысля зла,
Ему тихонько руку подала.
LXIV
Он всё боялся верить Но потом
Вдруг побледнел лицо закрыл руками
И тихо наклонился весь в немом
Восторге Быстро, крупными слезами
Его глаза наполнились О чем
Он думал также выразить словами
Нельзя Нам хорошо, когда в тупик
Приходит описательный язык.
LXV
Она молчала и молчал он сам.
О! то, что в это дивное мгновенье
Их полным, замирающим сердцам
Одну давало жизнь, одно биенье,
Любовь едва решается речам
Себя доверить Нужно ль объясненье
Того, что несомненней и ясней
(Смотри Шекспира) солнечных лучей?
LXVI
Он руку милую держал в руках
Похолодевших; слабые колени,
Дрожа, под ним сгибались а в глазах
Полузакрытых пробегали тени.
Он задыхался Между тем, о страх!
Фаддей (супруг) входил в пустые сени
Известно вам, читатели-друзья,
Всегда приходят вовремя мужья.
LXVII
«Я голоден», сказал он важно, вдруг
Шагнувши в комнату. Дуняша разом
Исчезла; наш Андрей, наш бедный друг
(Коварный друг!) глядел не то Фоблазом ,
Не то Маниловым; один супруг
Приличье сохранил и даже глазом
Не шевельнул, не возопил «о-го!»
Как муж он не заметил ничего.
Шрифт
Фон