Бригадир встал с лавочки.
Далеко вы отсюда живете? спросил я Огурца.
Да они-то вот недалеко и версты не будет.
Позволите вы мне проводить вас? обратился я к бригадиру. Мне не захотелось отстать от него.
Он посмотрел на меня и, улыбнувшись той особенной, важной, вежливой и несколько жеманной улыбкой, которая, не знаю, как другим, а мне всякий раз напоминает пудру, французские кафтаны с стразовыми пуговицами вообще восемнадцатый век, проговорил с старомодной расстановкой, что «о-чен-но будет рад» и тотчас опять опустился. Екатерининский
кавалер мелькнул в нем на мгновение и исчез.
Наркиз удивился моему намерению; но я не обратил внимания на неодобрительное покачивание его ушастого картуза и вышел из сада вместе с бригадиром, которого поддерживал Огурец. Старик двигался довольно быстро, как на деревяшках.
Тем временем мы подошли к, кабачку одинокой ветхой избушке без задворка и клети; отощалая собака лежала, свернувшись, под окошком; курица копалась в пыли перед самым ее носом. Огурец усадил бригадира на завалинке и мгновенно шмыгнул в избушку. Пока он покупал калачики да подносил себе шкалик я глаз не сводил с бригадира, который, бог ведает почему, мне представлялся загадкой. В жизни этого человека думалось мне наверное произошло что-нибудь необыкновенное. А он, казалось, и не замечал меня вовсе; сидел, сгорбившись, на завалинке и перебирал в пальцах несколько гвоздик, сорванных им в саду моего приятеля. Огурец появился наконец со связкой калачиков в руке; появился весь красный и потный, с выражением радостного удивления на лице, как будто он только что увидал нечто чрезвычайно приятное и для него неожиданное. Он тотчас предложил бригадиру откушать калачика и тот откушал. Мы отправились далее.
Что вы, батюшка барин, невеселы, нос повесили? Позвольте, я вам песенку спою. Сейчас всякое удовольствие получите Вы не извольте сумлеваться, обратился он ко мне, барин у нас пресмешливый, и боже ты мой! Вчерась я гляжу: баба на плоту портки моет да толстая же и попалась баба а они сзаду стоят да от смеху так и киснут, ей-богу!.. Вот позвольте сейчас: про зайца песню знаете? Вы не глядите на меня, что я невзрачен есть; у нас тут в городе цыганка живет, рыло-рылом а запоет: гроб! ложись да помирай.
Он широко раскрыл свои мокрые красные губы и запел, загнув голову набок, закрыв глаза и потряхивая бородкой:
Огурец всё более задавал форсу:
волосами, с мушками на висках и подбородке , в пестром вырезном роб-роне с голубыми оборками, эпохи восьмидесятых годов. Портрет был плохо написан но, наверное, очень схож: чем-то слишком жизненным и несомненным веяло от этого лица. Оно не глядело на зрителя, как бы отворачивалось от него и не улыбалось; в горбине узкого носа, в правильных, но плоских губах, в почти прямой черте густых сдвинутых бровей сказывался повелительный, надменный, вспыльчивый нрав. Не нужно было особого усилия, чтобы представить себе, как это лицо могло внезапно загораться страстию или гневом. Под самым портретом, на небольшой тумбочке, стоял полузавядший букет простых полевых цветов в толстой стеклянной банке. Бригадир приблизился к тумбочке, воткнул в банку принесенные им гвоздики и, обернувшись ко мне и подняв руку в направлении портрета, промолвил: «Агриппина Ивановна Телегина, Ломова урожденная». Слова Наркиза пришли мне на память: я с удвоенным вниманием посмотрел на выразительное и недоброе лицо женщины, из-за которой бригадир всего состояния лишился.
Вы, я вижу, присутствовали при штурме Праги, господин бригадир, начал я, указывая на георгиевский крест, и удостоились получить знак отличия, во всякое время редкий, а тогда подавно; вы, стало быть помните Суворова?
Александра Васильича-то? отвечал бригадир, помолчав немного и как бы собираясь с мыслями, как же, помню, маленький был, живой старичок. Ты стоишь, не чукнешь а он туды-сюды (бригадир захохотал). В Варшаву-то на казачьей лошади въехал; сам весь в бралиантах , а полякам говорит: «Нету у меня часов, в Питере забыл, нету, нету!» а они-то: «Виват! виват?» Чудаки! Эй! Огурец! малый! прибавил он вдруг, переменив и возвысив голос (балагур-дьячок оставался за дверью), где ж калачики-то? Да Груньке скажи как бы кваску!
Сейчас, батюшка барин, послышался голос Огурца.
Он вручил бригадиру связку ситничков и, выйдя из флигелька, подошел к какому-то взъерошенному существу в лохмотьях должно быть, самой той дурочке Груньке и, сколько я мог разобрать сквозь запыленное окошко, начал требовать от нее «кваску», ибо несколько раз сряду приставлял одну руку воронкой ко рту, а другою махал в нашу сторону.