Эмилия? произнес он вопросительно.
Нет.
Кто-нибудь другой?
Колибри пожала плечом.
Да ты что-нибудь слышишь?
Ничего. Колибри отвела назад, и тоже птичьим движением, свою небольшую яйцевидную головку, с красивым пробором и короткими вихрами курчавых завитушек на затылке, там, где начинались косы, и опять в клубочек свернулась. Ничего.
Ничего! Так я теперь Кузьма Васильевич потянулся к Колибри, но тотчас же отдернул руку. На пальце у него показалась капля крови. Что за глупости такие! воскликнул он, встряхивая пальцем. Вечные эти ваши булавки! Да и какая это к чёрту булавка, прибавил он, взглянув на длинную золотую шпильку, которую Колибри медленно втыкала себе в пояс. Это целый кинжал, это жало Да, да, это твое жало, и ты оса, вот ты кто, оса, понимаешь?
Колибри, по-видимому, очень понравилось сравненье Кузьмы Васильевича: она залилась тонким хохотом и несколько раз сряду повторила:
Да, я ужалю я ужалю.
Кузьма Васильевич глядел на нее и думал: «Ведь вот смеется, а лицо всё печальное»
Посмотри-ка, что я тебе покажу, промолвил он громко.
Цо?
Зачем ты говоришь: цо? Разве ты полька?
Ни.
Теперь вот: «ни!» Ну, да всё равно! Кузьма Васильевич достал свой подарочек и повертел им на воздухе. Глянь-ка сюда Хороша штучка?
Колибри равнодушно вскинула глазами.
А! Крест! Мы не носимо.
Как? Креста не носите? Да ты жидовка, что ли?
Не носимо, повторила Колибри и, вдруг встрепенувшись, глянула назад через плечо. Хотите, я петь буду?.. торопливо спросила она.
Кузьма Васильевич сунул крестик в карман мундира и оглянулся тоже. Ему почудился легкий треск за стеной
Что такое? пробормотал он.
Мышь мышь, поспешно проговорила Колибри и вдруг, совершенно неожиданно для Кузьмы Васильевича, обняла его голову своими гибкими гладкими руками, и быстрый поцелуй обжег его щеку точно уголек к ней приложился.
Он стиснул Колибри в своих объятиях, но она выскользнула, как змея, ее стан был немного толще змеиного туловища и вскочила на ноги.
Постой, шепнула она, прежде надо кофе пить
Полно! Что за кофе! После.
Нет, теперь. Теперь горячий, после холодный. Она ухватила кофейник за ручку и, высоко приподняв его, стала лить в обе чашки. Кофе падал тонкою, как бы перекрученною струей; Колибри положила голову на плечо и смотрела, как он лился. Вот, клади сахару пей и я буду!
Кузьма Васильевич бросил в чашку кусок сахару и выпил ее разом. Кофе ему показался очень крепким и горьким. Колибри глядела на него, улыбаясь и чуть-чуть расширяя ноздри над краем своей чашки. Она тихонько опустила ее на стол.
Что же ты не пьешь? спросил Кузьма Васильевич.
Я понемножку отвечала она.
Кузьма Васильевич пришел в азарт.
Да сядь же, наконец, возле меня!
Сейчас. Она нагнула голову и, всё не спуская глаз с Кузьмы Васильевича, взялась за гитару. Только прежде я петь буду.
Да, да, только сядь.
И танцевать буду. Хочешь?
Ты танцуешь? Ну, это бы я посмотрел. Но нельзя
ли после?
Нет, теперь А я тебя очень люблю.
Ты меня любишь! Смотри же а впрочем, танцуй, чудачка ты этакая!
Светло кругом, тихо пахнет уксусом, мятой. Над ним и по бокам что-то белое; он вглядывается: полог постельный. Он хочет голову приподнять нельзя; руку нельзя тоже. Что такое значит? Он опускает глаза Какое-то длинное тело протянуто перед ним, и на том теле шерстяное одеяло, желтое с коричневою каймой. Тело оказывается его, Кузьмы Васильевича. Он пытается крикнуть ничего не выходит. Он пытается опять, напрягает все свои силы дряхлый стон раздается и дрожит под его носом. Слышатся тяжелые шаги, жилистая рука раздвигает полог. Седой инвалид в военной заплатанной шинели стоит перед ним и глядит на него И он глядит на инвалида. Большая оловянная кружка придвигается к губам Кузьмы Васильевича. Кузьма Васильевич жадно пьет холодную воду. Язык его развязывается.
«Где я? Инвалид еще раз взглядывает на него, уходит и возвращается с другим человеком, в темном мундире. Где я?» повторяет Кузьма Васильевич. «Ну, теперь будет жив, говорит человек в мундире. Вы в госпитале, прибавляет он громко, но извольте почивать. Вам вредно разговаривать». Кузьма Васильевич готов удивиться, но снова впадает в забытье
На другое утро явился доктор. Кузьма Васильевич пришел в себя. Доктор поздравил его с выздоровлением и велел перевязать ему голову.
Как? голову? Да разве у меня
Вы не должны говорить, не должны беспокоиться, перебил его доктор. А теперь лежите смирно и благодарите всевышнего создателя. Где компрессы, Поплевкин?
Да где же деньги казенные
Ну, опять стал бредить Побольше льду, Поплевкин!
Шестнадцатого июня, в семь часов вечера, посетил он в последний раз дом госпожи Фритче, а семнадцатого июня, к обеду, то есть почти через сутки, пастух нашел его в овраге возле большой Херсонской дороги, в двух верстах от Николаева, бесчувственного, с разрубленною головой, с багровыми пятнами на шее. Мундир и жилетка на нем были расстегнуты, все карманы выворочены, фуражки и кортика не оказалось, кожаного пояса с деньгами тоже. По измятой траве, по широкому следу в песке и глине можно было заключить, что несчастного лейтенанта волоком волокли на дно оврага и только там нанесли ему удар в голову, не топором, а саблей, вероятно, его же кортиком: вдоль всего следа от самой дороги не замечалось ни капли крови, а вокруг головы стояла целая лужа. Не оставалось сомнения в том, что убийцы его сперва опоили, потом пытались придушить и, отвезя ночью за город, стащили в овраг и там окончательно прихлопнули. Кузьма Васильевич не умер благодаря лишь своему поистине железному сложению. Пришел он в себя двадцать второго июля, то есть целых пять недель спустя.