Я всё еще не мог опомниться.
Помилуй, Миша, сколько тебе лет? Не лошадьми, не карточной игрой тебе заниматься следует а в университет поступить, или на службу.
Миша сперва опять захохотал, потом свистнул протяжно.
Ну, дяденька, я вижу, вы теперь в меланхолическом настроении. Заверну в другой раз. А вы вот что: заезжайте-ка вечерком в Сокольники. Там у меня палатка разбита. Цыгане поют Фу ты! ну ты! держись только! А на палатке вымпел, а на вымпеле ба-альшими буквами написано: «Хор полтевских цыган». Змеем вымпел-то вьется, буквы золотые, всякому прочесть лестно. Угощение кто только пожелает!.. Отказу нет. Пыль по всей Москве пошла мое почтение!.. Что ж? Заедете? Уж какая там у меня есть одна аспид! Черна, как сапог, злюща, как собака, а глаза уголья! Никогда невозможно знать: что она поцелует или укусит? Заедете, дяденька?.. Ну, до свидания!
И, внезапно обняв и чмокнув меня в плечо, Миша выскочил на двор, в коляску, махнул над головой фуражкой, гикнул, чудовищный кучер покосился на него через бороду, рысаки рванулись, и всё исчезло!
На другой день я, грешный человек, поехал-таки в Сокольники и действительно увидал палатку с вымпелом и надписью. По́лы палатки были приподняты: шум, треск, визг неслись оттуда. Народ толпился кругом. На земле на разостланном ковре сидели цыгане, цыганки, пели, били в бубны, а посреди их, с гитарой в руках, в шелковой рубахе и бархатных шароварах, юлою вертелся Миша. «Господа! почтенные! милости просим! сейчас представление начнется! Даровое! кричал он надтреснутым голосом. Эй! шампанского! хлоп! в лоб! в потолок! Ах ты, шельма, Поль де Кок! » К счастью, он не увидал меня, и я поспешил удалиться.
Не буду, господа, я распространяться о моем изумлении при виде такой перемены. И в самом деле, как мог этот смирный и скромный мальчик превратиться вдруг в пьяного шалопая?! Неужто же это всё в нем таилось с детства и тотчас выступило наружу, как только соскочил с него гнет родительской власти? А что пыль пошла от него по Москве, как он выражался,
в этом уже точно не было никакого сомнения. Видал я кутил на своем веку; но тут проявлялось нечто неистовое, какое-то бешенство самоистребления, какое-то отчаяние!
Вышел я к нему на крыльцо
Это что за маскарад? спрашиваю я.
Не маскарад, дяденька, отвечает мне Миша с глубоким вздохом. А так как я всё мое имущество до последней копеечки растранжирил да и раскаяние мною овладело сильное, то и решился я отправиться в Троицкую Сергиеву лавру грехи свои отмаливать. Ибо какой мне теперь приют остался?.. И вот пришел я к вам проститься, дяденька, как блудный сын
Я посмотрел в упор на Мишу. Лицо всё такое же, розовое да свежее (впрочем, оно так и не изменилось у него до конца), и глаза влажные да ласковые с поволокой, и ручки беленькие А вином отдает.
Что ж? промолвил я наконец, дело хорошее коли другого исхода нет. Но зачем же от тебя вином-то пахнет?
Старая закваска, ответил Миша и вдруг засмеялся да тотчас спохватился и, поклонившись прямым и низким, монашеским поклоном, прибавил: Не пожалуете ли что на путь-дороженьку? Ведь в монастырь иду я пешком
Когда?
Сегодня сейчас.
К чему же так спешить?
Дяденька! Мой девиз всегда был: скорей! скорей!
А теперь какой у тебя девиз?
И теперь тот же Только к добру скорей!
Так Миша и ушел, предоставив мне размышлять о превратностях судеб человеческих.
Но он скоро опять напомнил мне о своем существовании. Месяца два спустя после его посещения я получил от него письмо, первое из тех писем, которыми он впоследствии наделял меня. И заметьте странность: я редко видывал более опрятный и четкий почерк, чем у этого безалаберного человека. И слог его писем был очень правильный, слегка витиеватый. Неизменные просьбы о помощи всегда чередовались с обещаниями исправиться, честными словами и клятвами Всё это казалось а может, и было искренним. Росчерк Миши под письмом постоянно сопровождался особенными закрутасами, черточками и точками и много употреблял он восклицательных знаков. В том первом письме Миша извещал меня о новом «обороте своей фортуны». (Впоследствии он называл эти обороты нырками и нырял он часто.) Он отправлялся на Кавказ служить «грудью» царю и отечеству, в качестве юнкера! И хотя некая добродетельная тетка вошла в его бедственное положение и прислала ему незначительную сумму, он, однако, все-таки просил и меня помочь ему экипироваться. Я исполнил его просьбу и в течение двух лет опять ничего не слышал о нем.
Признаться, я сильно сомневался в том, поехал ли он на Кавказ? Но оказалось, что он точно поехал туда, по протекции поступил в Тй полк юнкером и прослужил в нем эти два года. Целые легенды составились там о нем. Мне их сообщил один офицер его полка.
Да отчего тоска?