Да, хотела бы я знать, во что действительно верит этот автор Хотелось бы мне с ним поговорить. Это было бы такое утешение!
А на далеком-далеком солнечном острове, который так и останется безымянным, хотя мог бы иметь какое-то название, поскольку все описанное здесь является правдой, в густой тени столетнего дерева томно раскинулся Цветной Джентльмен. Ленивым жестом он отложил недочитанную книгу и потянулся к сладкому плоду, что заманчиво свисал с ветки над его головой. Праздным движением он сорвал этот плод, проверил, нет ли в нем насекомых, и лишь затем опустил его в свой вместительный рот.
М-м-да, невнятно пробормотал он, пережевывая истекающий медовым соком плод. М-м-да, что-то я не пойму, куда этот парень клонит. Хотел бы я знать, во что конкретно он верит.
Он опять растянулся на солнце и, расслабив спину, оперся о ствол дерева. Лениво он попытался поймать пролетавшую мимо муху и, промахнувшись, продолжил движение, опять пододвинув к себе книгу.
Жизнь после смерти, астральное путешествие, память времен. Цветной Джентльмен перелистал, не глядя, сразу несколько страниц.
Он хотел поскорей добраться до конца этой книги, не утруждая себя тем, чтобы вчитываться в каждое слово. Он выхватывал один абзац оттуда, фразу отсюда, а затем приступал к следующей странице.
М-м-да, повторил он, хотелось бы мне знать, во что он на самом деле верит.
Но солнце припекало. Жужжание насекомых усыпляло. В конце концов, голова Цветного Джентльмена упала ему на грудь. Его смуглые пальцы медленно разжались, и книга в бумажной обложке выскользнула, опустившись на мягкий песок под его ладонью. Цветной Джентльмен все храпел и храпел, и ему были совершенно безразличны проблемы космического масштаба.
Проходивший мимо юнец глянул на спящего негра, а затем опустил взгляд на книгу. Снова взглянув на спящего, юнец подошел ближе и, почти не коснувшись его, поддел книгу цепкими пальцами ноги, а затем согнув колено переложил ее в руку. Прикрывая книгу своим телом так, чтобы потревоженный спящий не смог случайно заметить ее, он пошел прочь нарочито беспечной походкой.
Он удалился прочь, в небольшую рощу. Пройдя
сквозь нее, он снова вошел в поток солнечного света, в пределы покрытого ярко-белым песком пляжа. Шум прибоя долетал до его слуха, но оставался незамеченным, поскольку то была его жизнь шум волн, бившихся об окружавшие лагуну скалы, давным-давно был для него чем-то обыденным. Жужжание насекомых и стрекот цикад были постоянным фоном его жизни, и он не обращал на него никакого внимания.
Он шел все дальше, просеивая мелкий песок сквозь пальцы ног, поскольку всегда надеялся найти здесь что-нибудь ценное, хотя бы несколько монет. Не его ли приятель подобрал однажды на пляже золотой мексиканский доллар?
Узкая полоска воды отделяла его от крохотного островка клочка суши с тремя одинокими деревьями на нем. Идя вброд, он скоро преодолел водную преграду и добрался до глубокой тени между деревьями. Здесь он осторожно залег, чтобы осмотреться, и медленно выкопал небольшую ямку, чтобы мягче было сидеть. Затем удобно положил свою голову на выступающий корень дерева и взглянул на книгу, которую стащил у спящего.
Он тщательно огляделся вокруг, чтобы убедиться, что его никто не преследует. Довольный тем, что все было спокойно, он вновь устроился на своем уютном сиденье и провел одной рукой по густым, как шерсть, волосам, а другой повернул к себе книгу. Сначала на глаза ему попалась задняя сторона обложки. На ней он прочитал обращение к читателям. Затем перевернул книгу и, почти прикрыв глаза-щелочки, стал изучать картинку. При этом он хмурил брови и шевелил губами, тихо повторяя непостижимые для него вещи.
Он почесал у себя в паху и поудобней подтянул штаны. Затем, лежа на левом боку, пошелестел страницами и принялся читать.
«Формы выражения мысли», «мантры» ну и ну! Это тебе не в песке копаться! Вот бы мне изобрести такую «форму мысли», чтобы Абигайль согласилась делать все, что я захочу. Да-а, парень, это было бы клево!
Он перекатился на спину, немного поковырял в носу и затем сказал:
Интересно, мог бы я поверить во все это?
Спокойный полумрак комнаты источал атмосферу святости. Все было тихо, только в огромном каменном камине потрескивали объятые пламенем поленья. Время от времени из них вырывалась струя нагретого пара, которая злобно шипела на огонь: пар, образуемый влагой, томился в щелях непросохших поленьев. Время от времени древесные ткани рвались от маленьких взрывов, которые вздымали кверху снопы ярких искр. Мерцающий свет, исходивший от камина, создавал в комнате некое необычное ощущение пространство тайны.
По одну сторону камина стояло глубокое кресло, спинка которого смотрела на дверь. Старомодный торшер, сделанный из латунных прутьев, стоял рядом с креслом, и мягкий свет струился от неяркой электрической лампы, скрывавшейся под зеленым абажуром. Свет нисходил, постепенно переходя в глубокую тень, поскольку путь ему преграждала спинка кресла.
Вдруг в этой комнате послышался сухой кашель и шелест перелистываемых страниц. Вновь наступила тишина, и лишь огонь трещал в камине, да шелестели переворачиваемые пальцами страницы, уходившие, чтобы уступить дорогу новым мыслям.