никогда не причинит такому вреда.
Потому мне легко и петь, и смеяться,
и темы мои просты,
только одного не делай, пожалуйста, никогда:
если будешь обнимать меня горячо
не заглядывай за плечо.
3.
Что до города, друг мой, то он подарил мне ключ,
серебристый ключ с разводящегося моста.
На мосту этом ветер особо зол и колюч,
в облака проглядывает звезда.
Над башкой полно облаков размотанных лент,
что дрожат туманом посреди бесконечной темени.
Феи здешних мест одиноки и пьют абсент,
запоздалых прохожих кружат в лабиринтах времени.
Что до города, то он надо мной наклонился
и мне объяснил бери,
он сказал, что этот ключ подходит к любой двери,
даже нарисованной на стене.
Да, напарник, когда мы пойдём сюда по весне,
я её нарисую,
и дам тебе ключ,
и скажу тебе отвори.
Отвори, скажу тебе, отвори.
4.
Что до нас, мой свет, то не спрашивай ни у кого
ни у карт, ни у гадалок, ни у зачарованного кристалла,
потому что, если честно, то я боюсь одного
невозможности изменить
то, что судьба нам нарисовала.
Потому что, если судьба выравнивает дороги,
бантиком завязывает узлы,
то мы с тобою отчаянны.
Да.
И злы.
Потому что на любую судьбу есть приём
вот лома навроде,
потому что мы с тобой не волки, но и не овцы.
Потому что если мы с тобой ошибки природы,
то природе явно не поздоровится.
Потому что, когда мы с тобою берёмся за руки,
бытие начинает трещать и дымиться.
Потому что мы с тобой если вместе
сильнее, чем мойры и их спицы.
Потому что, сколько бы ни было шрамов на лбу
от знакомых граблей, ты знакам плохим не верь:
потому что мы сами нарисуем себе судьбу
и в стене волшебную дверь,
и пойдём по судьбе дорогой жёлтого кирпича,
и знакомая смерть выглядывает из-за плеча,
и большие звёзды горят над северным ветром;
только пусть в руке моей будет твоя привычна
и горяча,
даже когда я за тысячу километров.
ЗА ПОЛГОДА ДО ВОЙНЫ
Алексею Журавлёву
Вчера обещали, что ближайшая мировая
Война начнётся уже на днях.
Две ракеты вылетели, завывая,
Небо над морем испуганно багряня.
Вчера в новостях начинали слухи ветвиться,
В комментариях писали, как вести себя при стрельбе.
Я, конечно, совсем дурная девица.
Я, конечно, вспомнила о тебе.
Думала о том, что, если бы всё распадалось,
Я тебя бы искала, если начистоту.
Я подытожила имеющееся как данность
Оно, по большому счёту, свелось к коту.
Это при том, что, согласно мечтаньям детским,
Я планировала не испугаться и всех спасти.
Смерть страшнее втрое, если встречать её не с кем.
Вспоминай меня иногда на своём пути.
Потому что мы с тобой из глины, огня и стали,
потому что они из воды и ветра.
Потому что мы с тобой выгорели, устали
от ушибов, ожогов, проеханных километров.
Потому что они стекло, серебро, хрусталь и
симпатичные шляпки из тонкого фетра.
Потому что они не знают войны и смерти,
не ломали рёбер, не падали влёт.
Потому что у нас за спиною смеются черти,
раскалённым железом толкая вперёд.
Потому что мы с тобой догораем
и они чуют эти огни.
Потому-то к нам вечно тянуться будут они.
НАД ПРОПАСТЬЮ ВО РЖИ
Алексею Журавлёву
Питер, играй. Тебе не надо взрослеть*.
Здесь тебя не коснётся ремень или плеть.
Жизнь бесконечна не надо выглядывать край.
Питер, играй. Пока ты можешь играй.
Здесь Неверленд. И каждый каждому друг,
здесь только дети, и феи летают вокруг,
нет здесь ни школ, ни чиновничьих закорюк,
но, извините, я капитан Крюк.
Недогерой, чёртов антагонист,
вечно встревающий, вечно тянущий вниз,
дети играют, а я прихожу мешать,
так неприятный кот разгоняет мышат.
Вечное детство, заколдованная страна,
верь в эту сказку и оживет она,
домик под деревом, крылья бродячих фей,
так и живи, никогда, никогда не взрослей,
пусть оживает легенда под взмахом рук
но, извините, я капитан Крюк.
Автор мне прописал однозначную роль:
я отрицательный до мозга костей герой,
мне надлежит разрушать эту сказку, пока
держит клинок единственная рука.
Питер, играй. Никогда, никогда не старей.
Просто вокруг меня тысячи малышей,
строятся домики их, голоса звенят,
и ни единого взрослого, кроме меня,
в этом огромном поле во ржи, во ржи,
Питер, играй, не волнуйся и не спеши,
я отдаю приказ «вперёд» кораблю
просто у края пропасти
я ловлю.
* Мы с ним оба не любили образ Питера Пэна. Мы были взрослыми. Так получилось.
ИМЯ МОЁ ЛЮБОВЬ
имя моё печаль,
и эта печаль глубока,
как осенняя прозрачная
призрачная река,
на студёную воду падает пёрышко и плывёт
за холодный октябрь, не смотря вперёд.
имя моё печаль,
я слышу, как яблоко в осеннем саду
срывается в траву, чтобы там гнить,
и над ним повисает паук, из брюха выпустив нить,
а яблоко лежит, и люди за ним не придут,
чтобы поднять, унести, варенье сварить,
так и лежать, и гнить.
имя моё никто,
не дают таким ни домов, ни могил,
никто меня к людям не выводил,
никто меня не крестил.
нет у меня дома; если и был когда,
ничего не помню, в голове у меня вода,
а если был бы, то не знала бы ледяных пустынь,
собирала бы яблоки в рассветную стынь,
влажные, холодные от росы,