Солнце, уставшее за день, медленно опустилось за вербы. Отец, связав путами лошадей, надергал из копны охапку сена, разостлал ее на берегу и позвал Василька, бродившего по колено в теплой вечерней воде:
Ложись, сынок. Завтра рано вставать.
Василек падает на душистую постель и крепко закрывает глаза, сделав вид, что сразу заснул.
Только разве уснешь, когда старшие у костра потихоньку разговор завели.
... все границы падут! И станет поле щедрым для всех. Ни бедных тебе, ни богатых. Хлеба на всех хватит, если его поровну, по-братски делить.
Не может такого быть, Гриша, не верит отец. Веками по одну сторону богатые были, а по другую бедные
Было, да не будет! решительно настаивает собеседник.
«Было, да не будет, было, да не будет, не будет... не будет ... » чудится Васильку, пока он не заснул ...
А проснулся, когда за рекой уже розовело небо.
Я сам отгоню лошадей на выпас, услышал Василек дядин голос, а ты, Петро, иди на свою делянку косить, пока роса не спала.
Отец стряхнул с сыновьей свитки сухие стебли, накинул на плечо сумку с провизией, взял косу и пошли они вместе навстречу рассвету. Над полем уже звенели косы, громко переговаривались женщины, подрезая серпами пшеничные стебли.
Начнем и мы что ли? спросила подошедшая мать.
Начнем! Отец ловко ударил мантачкой по лезвию косы, расправил плечи, вздохнул и повел за собой первый золотой валок созревшей пшеницы.
Солнце вошло в зенит, когда в поле появился всадник, который, подъехав к ближней группе косарей, на мгновение остановил коня и снова помчался дальше, сообщив сраженным односельчанам ужасную новость: «Война». Страшное слово покатилось над полем, перелетело реку, с разбега ударилось о плетни и как молния понеслось по домам, взмывая над огородами и поднимаясь над селом таким отчаянным бабьим криком, что, казалось, небо от горя станет камнем, не удержится в вышине и тяжко осядет на землю
... Не успел Василек опомниться, как за горизонт укатила последняя подвода с новобранцами. Отец, спешно попрощавшись, тоже ушел, и больше его в селе не видели.
Где он? Убит ли на фронте, или томится в австро-немецком плену никто этого не знал.
С тех пор за лошадьми ухаживали двое: дядя Гриша и пастушок Василек. Вскоре мальчика позвали к эконому получать первый заработок. Радостный и счастливый выскочил он из конторы, крепко сжимая деньги в кулачке.
Погоди! остановил его стоявший на крыльце дядя Гриша. А ну, покажи, сколько дали?
Вася молча разжал пальцы. На его маленькой ладони лежало несколько медных монет.
Во! Сам заработал! Обещали еще три пуда хлеба дать. Мать материи наберет. Юбку сошьет, да и мне на штаны останется
Ну-ка, пойдем со мной, дядя крепко схватил Василька за руку.
Куда? недовольно всхлипнул пастушок.
Пойдем, пойдем.
Дядя Гриша резко рванул дверь конторы и, подойдя к столу, низко склонился над экономом:
Сколько ты заплатил ему за лето?
Возьми да сам посчитай! недовольно бросил тот.
Нечего
там считать!
А ты хотел, чтоб я ребенку как взрослому платил? Что от него то и ему
Он наравне со мной работал. Не спал, все ноги сбил, а ты ему копейки, шкура?
Василек заметил, как побледнело дядино лицо, как быстро-быстро задергались веки над расширенными зрачками глаз.
Ну, ты! Казацкого нагая захотел?
А ты меня нагаем не пугай. Я сам с Кубани! При случае не погляжу вмиг рот тебе закрою!
Эконом занервничал и с дрожью сунул руку в верхний ящик стола:
Ладно! Может, и ошибся. Я тоже живой человек... На вот, возьми... Положив недостающие деньги, он осторожно отодвинул их от себя.
И этого мало... Э-э! Да что с тобой говорить! махнул рукой дядя Гриша.
На улице он на мгновение остановился, порылся в карманах и, достав несколько купюр, отдал их Васильку, чтобы кроме одежды, он смог купить себе еще и сапоги, потому что осенью ему непременно нужно было идти в школу
ЖЕЛТАЯ ГЛИНА ОКОПОВ И КОНЬ ВОРОНОЙ
Внезапно впереди зажелтела свежая глина. «Окопы, догадался Василек. Только чьи: деникинские или наши?»
Как-то сразу отяжелели ноги, задрожали колени, и уже дальше он шел, боясь хоть немного покоситься в сторону. Когда ряды траншей остались позади, страх начал постепенно отступать.
«Чего бояться-то? Нечего бояться», пытался успокоить себя Василек. Но вдруг
Стой! внезапно резануло по натянутым нервам мальчика. Гул от лошадиных копыт накатился на Василька, и, словно призраки, выросли перед ним всадники белоказачьего разъезда.
Куда идешь, хлопец?
В город.
Нельзя туда, возразил самый молодой из казаков.
Да как же, дяденька? Там меня мать с сестренкой голодные ждут. Я ж им, вот, Василек коснулся сумки, еды немного наменял... и залился горькими слезами.
Оставь ребенка, растрогался пожилой казак с пышными седыми усами, пусть себе идет
Да ты что, Платон, забыл о приказе, никого из села не выпускать? Мы отпустим другие задержат. Мы же граница!
Да какая граница? усмехнулся старый казак. Вон рядом лес и, поди теперь разберись, где там наши, а где красные.
Нет, стоял на своем молодой. Отведем его в штаб, а там пусть господа офицеры сами решают