Ладно, сказал он вдруг усталым голосом. У меня полно дел. Вот, передай отцу эту бумажку. И он что-то написал на листочке. Пусть отдаст в школьную канцелярию. А сам приходи завтра к первой лекции в шестой «б».
Папа, видно, слышал весь наш разговор, высунувшись, как и я, в окно в коридоре, потому что, как только директор сунул мне в руку свою бумажку, он влетел в кабинет, радостно улыбаясь.
Всё! сказал директор.
И началась учеба в новой школе.
Сначала, пока я еще не подружился с классом и больше помалкивал, я никак не мог понять где же оно, это самое моделирование кораблей, потому что
мы изучали физику и чистую высшую математику и ничего не моделировали, но потом скоро все прояснилось. Оказывается, порядок в школе был такой. Раз в неделю в класс приходил представитель какой-нибудь фирмы или научного центра. Он знакомил нас в общих чертах с проблемой, над которой они работали, и предлагал нам (смех!) помочь им в ее разрешении. К примеру, он рисовал на доске модель нового корабля, сообщал нам его назначение, тип корабля, вес, величину и спрашивал, какие, с нашей точки зрения, должны быть у корабля направляющие крылья их размеры, рисунок, способ крепления и т. д. Как я потом узнал, нам было неизвестно действительно ли такая проблема разрешалась, или это было просто выдумкой для нас, ну, чтобы нас проверить, что ли, поэтому каждый из нас (на случай, если все это было правдой) должен был отнестись к проблеме с полной серьезностью. Но весь фокус в том-то и заключался, что от нас вовсе не требовалось в присутствии этого представителя заниматься сложными математическими расчетами того же самого крыла, от нас требовалось только развить свою идею, именно идею, например, просто нарисовать это крыло, или сказать, на что оно, с нашей точки зрения, похоже, или какие изменения в существующих конструкциях мы имели в виду.
Когда мы всем классом сидели против этого представителя и стенографистки, мы имели право говорить как угодно все вместе, или перебивая друг друга, или по очереди стенографистка все равно успевала записать идеи каждого из нас и против идеи каждого поставить фамилию. После все эти сведения наши идеи поступали в распоряжение научного центра и каким-то там образом обрабатывались. Кое-что из того, что мы болтали, оказывалось сущей чепухой, но кое-что шло в дело, и тем ребятам, чьи идеи пригодились, все это записывалось потом в личную карточку учащегося. До того момента, когда ученики школы сдавали все выпускные экзамены, никто и не знал, что именно записано в его личной карточке. Так делалось, чтобы мы не задирали нос раньше времени. По-моему, вполне мудро.
Кстати, у этой школы был свой собственный старенький, но довольно-таки крепкий еще планелетик для коротких расстояний, и мы иногда летали с субботы на воскресенье куда-нибудь недалеко в космос и знакомились с работой научных центров промежуточных станций.
В общем, ничего себе было учиться в этой школе, не скучно.
Летать было хорошо, можно даже сказать, что именно в полетах я как следует и познакомился с классом, в школе я все же стеснялся новых ребят и девчонок, а здесь как-то все получалось само собой. В классе народу было немного, меньше, чем в простой старой школе, всего двенадцать человек, и я более или менее быстро разобрался, с кем поинтереснее дружить.
Девчонок было мало три: сестры Вишняк, обе жутко умные и серьезные, и Натка Холодкова, беленькая такая, длинноногая, удивительно веселая и заводная. Она очень любила кого-нибудь заводить, на лекциях вечно вертелась и шутила, и ей ставили иногда четверки по математике; в общем, на мой взгляд, слишком заметная какая-то девчонка, но все равно она мне нравилась. А потом я еще больше ее зауважал, когда узнал, что в четвертом классе она получила специальную премию Высшей Лиги за расчет малого биоускорителя.
Из мальчишек мне больше всего нравился Веня Плюкат, довольно-таки тихий паренек, поклонник и знаток искусства, молчаливый, но на самом деле совсем нескучный человек. Он любил придумывать смешные кроссворды и постоянно что-нибудь рисовал в блокноте, даже на лекциях, но это ему не мешало.
Еще мне заочно очень нравилась одна девочка, и я даже жалел, что она ушла из нашего класса и вообще из спецшколы: с ней-то наверняка интересно было бы дружить такая Луша Ларина.
Точно, о ней много вспоминали и даже показали мне ее большой портрет в школьной галерее знаменитостей: Лушенька Ларина в парке «Тропики» на фоне цветущих малиновых кактусов. Веня Плюкат сказал, чтобы я обратил внимание на то, что у Луши суриковский нос, я кивнул, ничего не поняв, но что у нее фантастической красоты длиннющая, почти до земли, коса. это я видел.
В общем, вот главное, она придумала, на мой взгляд,
гениальную штуку, вернее, общую идею: такая сахарная таблетка или просто кусочек особого сахара, кидаешь его в чай, размешиваешь, размешиваешь хоп! пересластил, тогда начинаешь крутить ложкой в обратном направлении и сладость делается все меньше и меньше.
Об этой ее штуке по чистейшей случайности узнали светила науки философского сектора Высшей Лиги, и теперь она учится в детской философской школе на какой-то жутко отдаленной межпланетной станции, принадлежащей именно философскому сектору.