При входе профессора, гость на половину приподнялся, небрежно-элегантным жестом пригласит хозяина сесть рядом на диван и сам опустился опят в кресло.
Лично, signore direttore, я не имел еще чести быть представленным вам, начал он, но позволю себе надеяться, что имя здешнего репортера римской «Трибуны» dottore Balanzoni, вам не совсем безызвестно?
Слышал, холодно отвечал профессор. Чему я обязан честью видеть вас, signore dottore?
Во-первых, я счел долгом от имени всей нашей отечественной печати принести вам искреннее поздравление с вашей удивительной находкой!
Скарамуцциа принял недоумевающий вид.
Я вас не понимаю, сеньор. О какой такой находке говорите вы?
Гость с приятельской фамильярностью хлопнул его по колену. Bello, bellisimo! (Премило!) Кого вы вздумали морочит? Коли вес Неаполь толкует теперь только о вашем помпейце, так как же мне-то, первому репортеру, не знать о нем? Но что пока известно еще очень немногим это то, что вы его оживили.
С чего вы взяли? Неужели Антонио
Нет, Антонио ваш, я должен отдать ему честь, нем, как рыба, с тонкой усмешкой отвечал репортер. Но отчего же вы сами сейчас так испугались? Что значили ваши слова: «Неужели Антонио?..» Если бы оживление не удалось, то восклицание это не имело бы смысла Погодите же, куда вы! вскричал он, удерживая за полу профессора, который вскочил с места. Ведь помпеец ваш спит; стало быть, вам некуда торопиться.
Почем вы знаете: спит он или нет?
Наверное, спит: иначе вы не оставили бы его одного. Только напрасно вы его с первого же раза так основательно напоили.
Напоил?
Ну, да, потому что без крепкого вина его, очевидно, сразу бы опять не укачало.
Ну, Lacrymae Christi вовсе не так уже крепко
Однако, в таком количестве!
В каком количестве? Одна рюмка и ребенку не повредит; а он взрослый мужчина
Да ведь с непривычки и почти натощак
Как врач, я руководился строгими правилами гигиены, и более полудюжины устриц, поверьте мне, я не смел ему дать.
Не знаю, как и благодарить вас, signore direttore! сказал Баланцони, с притворною сердечностью потрясая обе руки ученого. Благодаря вашей любезной сообщительности, мой завтрашний фельетон, можно сказать, готов: воскрешение из мертвых раз; рюмка Lacrymae Christi два; полдюжины устриц три; сон четыре А уж мое дело, фельетониста, разукрасить эти данные подходящими арабесками.
Maledetto! (Проклятье!) пробормотал про себя Скарамуцциа.
Но скажите, signore direttore, продолжал репортер: к чему вы делаете из вашего помпейца какой-то секрет?
Я возвратил его к жизни; значит
Значит, можете и распоряжаться им, как вашею собственностью? В наш просвещенный век, слава Богу, свобода личности вполне ограждена, и сам помпеец ваш первый запротестует против вашего самоуправства с ним!
Личная свобода человека вообще, конечно, священна, отвечал профессор, морщась и нетерпеливо потопывая по ковру ногой; по, не касаясь теперь вопроса о том, может ли такой выходец с того света почитаться равноправным с нами, современными людьми, не следует забывать, что он страшно отощал, и что на первое время для правильного откармливания его нужен безусловный покой.
На первое время пожалуй, согласен. А потом еще что же?
Потом От огромной массы новых впечатлений может пострадать у него цельность и ясность этих впечатлений. А для науки, как знаете, систематичность наблюдений особенно необходима, потому что он для нашего века новорожденный; душа его, как у младенца, по меткому выражению Аристотеля, tabula rasa, незапятнанная доска, на которой всякий может писать, что ему угодно; а дайка эту доску в иные руки, скоро на, ней ни одного чистого местечка не останется.
Сравнение это принадлежит Аристотелю, говорите вы? переспросил Баланцони, хватаясь за висевший у него на часовой цепочке пистолетик-карандаш.
Аристотелю; сколько помнится, он говорит об этом во 2-й книге своего рассуждения о душе. Впрочем, и Цицерон сравнивает человеческую душу, непросветленную наукою и опытом, с плодородным полем, еще невозделанным и необсемененным.
Не припомните ли также, где говорит он это?
Говорит он это в своей речи Да что вы там делаете, синьор? прервал вдруг сам себя Скарамуцциа, видя, как гость его отодвинул обшлаг левого рукава и на своей манжетке принялся быстро отмечать что-то карандашом.
Это у меня, изволите видеть, пистолет, не огнестрельный, но не менее меткий, это упрощенная записная книжка. Итак, к четырем первым пунктам я могу прибавить еще три: безусловный покой для правильного откармливания, Аристотелева tabula rasa из 2-й книги его рассуждения о душе, и, наконец, невозделанное поле Цицерона Виноват, вы не досказали, в какой речи его упоминается об этом поле?
Милостивый государь! вспылил Скарамуцциа. Вы записываете все мои слова?
Ни все! успокоил его репортер с приятнейшей улыбкой. Только те, которые могут пригодиться для моего фельетона Нет, нет, не перебивайте! Выслушайте сначала, а там решайте сами. Что мы, репортеры, народ довольно настойчивый, вы, я думаю, успели уже убедиться?
Даже более, чем настойчивый