Что с ним поделаешь?..
Возьми, говорю.
Покорно благодарю. Может быть, синьор не откажет мне и в паре сольди на добрый стакан вина?
Достал я кошелек, а он хвать опять из рук.
Зачем синьору трудиться? Я и сам отыщу. Вот подошвы у меня, говорит, на беду прорвались. Эти шлаки здесь хуже нет! Покажите-ка, синьор, ваши подошвы.
Показал я ему, а он:
О! совсем еще целы. Вы, синьор, отсюда, верно, опять домой, к себе в Неаполь?
В Неаполь, говорю.
Ну, так там сейчас купите себе новую обувь. А я отсюда когда-то еще соберусь! Уступите-ка уж мне?
Хочешь-не хочешь, пришлось разуться. Он тут же обулся.
Точно на меня, говорит, сшиты! Может, и сюртук ваш мне в пору? Позвольте-ка примерить.
Снял я сюртук, а шляпу он и сам с меня снял.
Одно к одному, говорит. Не могу ли я вам, синьор, тоже чем услужить?
Я попросил его возвратить мне только мою записную книжку.
Сделайте одолжение! говорит. Могу дать вам и расписку в получении. С кем имею честь?
Когда я назвался, он вежливо снял шляпу (мою же шляпу!) и вписал мне в записную книжку, что получил, дескать, от меня в долг десять тысяч лир.
Да такой суммы, говорю, в кошельке моем никогда и не было.
А это, говорит, вам тоже от меня подарочек. Мне это ничего не стоит, а вам будет чем похвастаться.
На этом мы с ним и расстались
Очень любопытно, и рассказано, как по писанному, похвалил Скарамуцциа. Вот вам на завтра и целый фельетон; вернете разом мои сто лир.
Нет, этого я уже не опишу, и вас усерднейше прошу, signore direttore, никому ни слова!
Хорошо, хорошо, успокоил его профессор. Но вы не станете теперь также отбивать у меня моего ученика?
Сегодня ни в каком случае. До свидания!
Точно опасаясь, чтобы Скарамуцциа, в свою очередь, не связал его словом, Баланцони быстро сбежал вниз по крутому склону пепельного конуса. Профессор возвратился к помпейцу, который стоял, наклонясь над самым кратером.
Края кратера были покрыты зеленоватым и красноватым налетом вулканической серы; из глубины же, как из громадного адского котла, вырывались с раскатистым громом густые клубы черного дыма, и взлетали вверх с пушечными выстрелами камни и пепел.
Тебя еще ранит! предупредил Марка-Июния Скарамуцциа. Отступи же назад.
Мне хотелось заглянуть к Плутону, прежде чем сойти туда, отвечал помпеец.
Что у тебя на уме? испугался профессор. Неужели ты хочешь
Спуститься в царство теней? досказал Марк-Июний с слабой улыбкой. Да ведь раньше ли, позже ли, все мы там будем? Но сперва надо мне проститься с моей милой Италией.
И, скрестив на груди руки, он с невыразимою грустью загляделся на расстилавшийся глубоко внизу зеркально-голубой Неаполитанский залив с живописнейшею его береговою полосою.
А вот на горизонте и Капри, мечтательно проговорил он: помню, как однажды мы с настоящей моей Лютецией и отцом её посетили там лазоревый грот
Друг мой, с чувством перебил его профессор, забудь-ка свою Лютецию! Ее нам не воротить; сам же ты еще юн и свеж, так сказать, только что распустившийся плодовый цвет; а кто же срывает плод, пока он не
налился, не дозрел?
Сравнение твое ко мне нейдет, возразил ученик. я цвет, но осенний, которому никогда не созреть.
Увидишь еще, как созреешь! Изобретен же уже прибор для искусственной выводки цыплят; и тебя мы выведем, выведем в светила современной науки
А что, учитель: современная ваша наука, пожалуй, дойдет и до того, что станет воскрешать, восстановлять людей, когда их и след простыл?
Очень может быть, о, очень может быть!
Ну, вот; тогда ты меня и восстановишь. А теперь прости: меня зовет Лютеция. Да ниспошлют всемогущие боги благодать свою на тебя за всю доброту твою ко мне. Прости!
Марк-Июний крепко обнял и поцеловал наставника. Тот ухватил его за плащ.
Милый мой
А что это там, смотри-ка, спросил вдруг Марк-Июний. указывая под гору в сторону Помпеи.
Скарамуцциа всмотрелся, но ничего особенного не мог разглядеть.
Ничего я там не вижу Ах!
Плащ помпейца остался у него в руках, но никого около него уже не было: Марк-Июний с умыслом отвлек от себя внимание профессора, чтобы исчезнуть в вулкане. В тот же миг поглотившая его гора, как бы в адской радости ликуя, оглушительно загрохотала, задрожала. К безоблачному голубому небу взлетела целая туча камней и сверху осыпала ошеломлённого ученого. Но тот стоял, не трогаясь с места.
Сын мой, о, сын мой шептал он про себя, и по суровому лицу его, впервые со времен детства, текли слезы
Из рейнских сказаний
Драконов утес
Еще малюткой Адельгейда слышала о чудовищном драконе, жившем на том берегу реки в глубокой расщелине утеса, так и прозванного Драконовым утесом «Drachenfels».
Правда ли, что дракон пожирает живых людей? спросила она как-то отца.
Говорят, что так, отвечал нехотя отец.
Но с пытливостью, свойственною бойким детям, девочка не удовлетворилась таким ответом и стала допытывать далее.
Так зачем же люди даются ему на съедение?
Даются они, дитя мое, не по своей воле, объяснил отец: их приносят чудовищу в жертву.
В жертву? Это что же такое?
Это, видишь ли, вот что. Мы тут, на левом берегу реки, веруем в единого Бога Творца и Сына его, Христа Спасителя. Те же, что живут на правом берегу, в невежестве своем не знают еще Христа и молятся разным богам, которых и нет, поклоняются идолам, которых сами себе сделали. Так почитают они и того дракона за богоподобное существо, ниспосланное будто бы им с неба для кары всех злых и преступных. И вот, чтобы умилостивить ужасного дракона, его кормят живыми людьми, преступниками и пленными врагами.