Марк-Июний, с видимой предубежденностью отведав незнакомого яства, отодвинул от себя тарелку.
С меня довольно, отговорился он.
Так запей, по крайней мере. Вино-то наше хоть не хуже вашего.
И с этими словами репортер налил ему полный стакан вина, после чего спросил, как ему понравилось на обойной фабрике. Узнав же о тяжелом впечатлении, вынесенном оттуда помпейцем, он ему с горячностью поддакнул:
Ну, да! совершенно то же, что я уже сто раз твердил. Людьми жертвовать для нищенского украшения домов! То ли дело ваша древняя стенная живопись
Которая стоила во сто раз дороже обоев и была едва ли красивее! возразил Скарамуцциа.
Извини, учитель, вступился Марк-Июний. Обои ремесленный продукт, тогда как картина продукт художественного вдохновения, чистого искусства.
А и для рисунка обоев, друг мой, требуется известная доля вдохновения и искусства.
Но узор на них постоянно повторяется
Да, но в этом-то и главное их достоинство: повторяющейся гармонией линий и красок они приятны глазу, но без надобности не развлекают внимания. Ну, хочешь видеть раз отдельную картину, так вот на, любуйся!
Он указал на висевшую на стене эффектную олеографию в золотой рамке.
А в самом деле, какая замечательная живопись! сказал Марк-Июний. Вот, подлинно, предмет чистого искусства!
Не правда, ли? А знаешь ли, что в сущности это такой же ремесленный продукта, как и обои, простая только копия.
И ученый наш тут же объяснил способ печатания олеографий.
Но копия эта, заключил он, стоит даже выше своего оригинала, ибо во 100 раз его дешевле и доступна самым недостаточным людям. Это одно из последних слов цивилизации.
Вы умалчиваете, однако, о главном, вмешался Баланцони, что на олеографию можно смотреть только издали: вблизи сейчас разглядишь, что это ремесленный продукт, слабое подражание. Кроме того, олеографии крайне непрочны, потому что отпечатаны на простой бумаге, да и скоро линяют от света, тогда как настоящие масляные картины, писанные на полотне, переживают века, и подлинными картинами какого-нибудь Рафаэля, Тициана, Леонардо-да-Винчи мы восхищаемся точно так же, как восхищались ими наши, деды, как будут восхищаться ими наши внуки.
Так и теперь, значит, есть еще ценители чистого искусства? встрепенувшись, спросил Марк-Июний. Где же можно видеть такие подлинный картины?
В картинных галереях.
Вот если-бы мне также побывать в такой галерее!
А что же, завтра же, если желаешь, съездим с тобой в нашу национальную галерею.
Скарамуцциа собирался протестовать, как вдруг из глубины ресторана послышалось пение. Пел всего один женский голос, но это было чудное сопрано, выделывавшее с необычайной легкостью удивительные фиоритуры.
Помпеец побледнел как полотно, схватился рукою за сердце, да так и замер на стуле.
Что с тобой, мой сын? заботливо спросил его профессор.
Молчи, молчи прошептал Марк-Июний. Это совсем её голос
Чей?
Да покойной Лютеции
Баланцони рассмеялся.
Так ты и не подозреваешь, что это такое? Это просто граммофон.
Не мешайтесь, пожалуйста, не в ваше дело! строго заметил профессор и обратился снова к своему ученику. Граммофон также из последних слов цивилизации. Я как-то объяснял уже тебе его конструкцию. Вон, видишь, огромная металлическая труба: звуки исходят прямо оттуда.
Марк-Июний облегченно перевел дух.
А я было уже думал проговорил он. Но чей же голос уловили в этот аппарат?
Ну, этого, не взыщи, сказать тебе я не умею. В музыке я профан. Синьор Баланцони! как зовут ту синьору, что поет нам из граммофона?
Ужели вы не узнаёте нашу диву Тетрацини? воскликнул репортер. Да после Патти это первое в Европе колоратурное сопрано. В граммофоне, правда, выходит не совсем то: слышится что-то чужое, металлическое. Но завтра, Марк-Июний, ты можешь услышать ее самое: она поет в театре Сан-Карло, притом в лучшей опере Россини «Вильгельме Телле».
Скарамуцциа начал было доказывать, что граммофон даже предпочтительнее театрального представления, потому что механически воспроизводит то, на что без толку тратятся силы сотни людей и бешеные деньги. Но разгоряченный уже вином ученик не хотел его слышать.
Не нужно мне вашей механики! дайте мне чистого искусства! говорил он, и сам уже налил себе полный стакан.
Не пей столько, сын мой, остановил его профессор ты ничего ведь почти не ел.
Да, не пей этой дряни, подтвердил Баланцони: я угощу тебя сейчас таким нектаром, которого ты еще в жизни не пивал.
И в бокалах запенился игристый напиток Шампаньи. Баланцони чокнулся с Марком-Июнием.
Да здравствует искусство!
Тот с энтузиазмом поддержал тост и одним духом осушил бокал.
И то ведь нектар, клянусь Гебой! вскричал он и с такой силой хватил кулаком по столу, что стаканы и бокалы запрыгали и зазвенели:
«Nunc est bibendum! nunc pede libero Pulsanda tellus»
Помпеец, очевидно, совсем захмелел. Давно уже сделался он центром всеобщего внимания обедавших в ресторане. Когда же он затянул свою застольную песню, кто-то крикнул:
Браво!
Несколько голосов со смехом тотчас подхватило этот крик:
Браво! брависсимо! Dacapo!