Всего за 270 руб. Купить полную версию
Из Петербурга
Сгоряча я много о чем еще собирался написать. О том, как венецианская история отразилась в структуре городских улиц и площадей. О том, как я усвоил сам для себя историю венецианской живописи. О том, сколько новых прекрасных художников и скульпторов (главное,
скульпторов, до поездки даже не слышал о венецианских скульпторах) я узнал. О Тинторетто и Бассано и о том, что Тициан все равно лучше всех. О XVIII веке и его художниках, которые, может быть, не самые великие, но самые любимые. О биеннале и о том, что я с ужасом понял про нашу страну, побывав в российском павильоне. О том, как, пожив в Венеции, начинаешь иначе воспринимать книги тех, кто писал об этом городе. О зеленщиках, продающих салат и фенхель с воды, с баркасов. О том, что настоящий шприц наливают вовсе не на площади Санта Маргерита, а в крохотном кабачке за площадью Манин, у самого Большого канала и рядом с Риальто, где красивая барменша говорит не «чао», а «цао» на венецианский манер. Там сидят только местные, и нет ни одного туриста, которые рядами и колоннами идут куда-то в пятидесяти метрах по соседней улице, потому что Венеция это эмульсия, где фаза «местные» и фаза «туристы» не смешиваются, но тесно взаимодействуют за счет развитой поверхности контакта. О том, что я понял о свойствах прозы, потому что одно дело переводить чужую, а другое писать свою. Да мало ли еще о чем.
Но я обо всем этом писать не буду. Законы жанра, которые я установил сам для себя, таковы, что надо писать на месте, потому что в путешествии меняешься очень быстро. Первые записи делал совсем не тот человек, которому принадлежат последние. И эти изменения по крайней мере видимым для меня самого образом сказывались на свойствах письма. Дома меняешься гораздо медленней. Дома надо писать что-то другое или, может быть, не писать вовсе.
Из венецианского дневника 2018 года
Манная каша
Два без малого года тому назад, в последний вечер в Венеции, мы пошли пить спритц в маленькое кафе на задах палаццо Гримани.
Это в двух шагах от моей тогдашней квартиры, но попал я туда только за четыре часа до отъезда.
(Нынешняя моя квартира тоже недалеко, но с другой стороны Риальто, в Сан Поло, так что я, как Рабинович из анекдота, «живу теперь напротив собственного дома», точнее, напротив Ка-дОро.)
Узкая улица Кавалли (видимо, Лошадиная или, лучше, как в Петербурге, Конная) ведет от площади Манин к Большому каналу. Как раз там, где она выскальзывает между палаццо Лоредан и палаццо Гримани на Угольную набережную (Рива дель Карбон), набережной конец: направо вдоль канала к Риальто пожалуйста, а налево всё, фасады в воду, и вапоретто 1, повернув нос к Сан Сильвестро, обдает кильватерной струей вестибюли дворцов.
Так вот, на этой темноватой и узкой улице, на полпути от площади к набережной, есть маленькая дверь, два светящихся оранжевым окошка и тусклая вывеска «Энотека».
А здесь даже нормальных фонарей нет. И прохожих нет.
Заведение длинная нора вдоль барной стойки такое маленькое, что в нем только три стола, а улица такая узкая, что всего несколько столиков в один ряд притиснулись к стене противоположного дома. За столиками сплошь местные.
Так в порах Венеции живет и выживает венецианская жизнь.
Две прекрасные женщины принимают одновременно заказы и деньги, готовят и подают еду и напитки, убирают со столов и о чем-то шутят с завсегдатаями. Две красивые молодые женщины за стойкой с точными и какими-то милостивыми движениями рук я их узнал.
Мне трудно писать, потому что два года назад я все видел впервые, а теперь только узнаю и припоминаю. Ладно бы здания и картины я узнаю людей.
На Рош а-Шана пошел в синагогу и узнал прихожан. Вот раввин: постарел, бедняга! Вот симпатичный мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и в очках (я тогда решил, что он детский врач и сейчас так думаю). Вот пожилой бородач гвардейской стати и выправки, в широкополой шляпе, с ироничной ухмылкой, какая часто бывает у умных ортодоксов. Вот его еще более бородатый сын с холеной русой бородой. Вот пара внуков. Внуки-то как раз изменились уже не
подростки, а юноши. Но я их все равно узнал.
Быстро перемещаясь по городу, ни разу не заблудился, не зашел в тупик или туда, где улица обрывается в канал. Знаю, в какое сотопортего нырнуть и где свернуть. При этом я бы не взялся в точности описать предстоящий маршрут ноги сами несут куда надо. Так ходишь по с детства знакомому лесу. Больше того, я узнаю мысли и эмоции. Увидел
почувствовал, подумал и тут же вспомнил, что два года тому назад чувствовал и думал то же самое.
С белым сухим или с просекко?
С белым сухим.
И был одобрен кивком головы.
Надо пить местные вина и есть местные сыры и фрукты.
В Венето, как показывает опыт, надо пить белое. Есть такая идея, что красное труднее испортить. Когда пьешь незнакомое и дешевое, то с красным меньше шансов, что нальют бурду. Как общий принцип это верно, но в Венето надо пить белое. Местное белое по четыре евро литр в ближайшем супере супер! Легкое-легкое!
Прогресс есть во всем, даже в виноделии. Местные плохонькие белые из окрестностей Тревизо игристое просекко (от славянского слова «просека», честное слово, если Википедия не врет) и вовсе не серое, как следует из названия, а соломенно-желтое пино гриджо превратились за последние десять лет благодаря усовершенствованию технологии из деревенской кислятины в массовые, недорогие и очень популярные марки.