Всего за 270 руб. Купить полную версию
19 октября
Опять баклан. Его чернота на фоне агрессивной чаячьей белизны вовсе не кажется зловещей. Мирный баклан, нечто вроде морского грача, дрейфует напротив Сан Серволо по мелкой зыби, потом раскрывает крылья, чтобы поймать встречный ветер. Поймал и, опершись крыльями о воздушную струю, начинает медленно, тяжело взлетать. Лапы, прежде чем окончательно оторвутся от морской поверхности, оставляют на ней шесть блинчиков.
Каннареджо небесный Васильевский остров. Непрорытые каналы в линиях прорыты и тянутся строго параллельно друг другу. Тинторетто жил на Васильевском.
Лавр и гранат не растут в Петербурге не потому, что летом недостаточно тепло, а потому, что зимой холодно. Так и осень репетирует зиму: холодно пока только ночью.
Возвращаясь к Тьеполо Младшему.
Вот я обычный интеллигентный человек. Знаю кое-что из мировой живописи, ну там «Бурлаки на Волге» или «Джоконду». Еще кое-что. То есть выбор того, что мне нужно знать, был для меня отфильтрован поколениями искусствоведов. Почему мне никто, никогда, ни в каких репродукциях (я бы понял только по репродукциям, не вовсе болван) не объяснил, что есть такой художник Джандоменико Тьеполо? Почему я должен случайно, чудом, дуриком оказаться в Венеции, чтобы узнать о существовании этого художника? Как создается эта иерархия «главного» и «обязательного» и как возникают в ней прорехи? И как их заштопать? Не могу же я сам объехать все города и музеи мира.
Я верю в существование объективных критериев в оценке произведений искусства и литературы. Весь мир считает, что Тициан гений, а Лев Толстой лучше Боборыкина, и я с этими мнениями совершенно согласен и спорить не собираюсь. Но сколько таких Тьеполо Младших, не просто хороших и одаренных, а меняющих сам способ понимания искусства, рассеяно по свету? Бог весть.
Я, например, столкнулся с тем, что на Западе многие тонко разбирающиеся в искусстве люди не слыхали о Филонове. Причины понятны, но от этого не легче. Брови одной блестящей дамы-искусствоведа (правда, искусством она занималась средневековым, но все-таки), едущие от переносицы на лоб при первом столкновении с Филоновым в Русском музее, стоят у меня перед глазами.
Джандоменико Тьеполо напомнил мне о литературе на идише. Кто знает, например, что один из главных поэтов ХХ века это Мойше-Лейб Галперн?
Впрочем, мне все напоминает о литературе на идише.
Деревья начинают сбрасывать листву, магазины муранского стекла цены. Сезон заканчивается.
Здесь нет кленов, поэтому цвета осени небогаты, из алого только плющ.
22 октября
Это мне выдают то, чего я не видел в детстве. Мои бабушка и дедушка жили в Адлере, и все лето я был у них, на берегу моря. Там такая же растительность: лавры, лавровишни, платаны, сирийские розы, олеандры, магнолии, китайские веерные пальмы это всё друзья детства. Дедушка Моисей с удовольствием называл их по дороге на пляж, а я запоминал с наслаждением: тис ягодный, туя восточная,
криптомерия, мушмула.
Я бывал в горах, в Красной Поляне. Я знал: стоит заплыть подальше в море, лечь на спину, и все эти синие горы вон Аибга, а вон перевал Аишхо встанут над мелким веселым побережьем, изменив линию горизонта: смотришь в море горизонт низко, смотришь на горы, они заняли полнеба.
Но в Адлере я бывал только летом. Я никогда не видел, как осенние снега накрывают вершины гор и ползут вниз, хотя на морском берегу зеленого все еще больше, чем желтого.
Я уже написал о том, что на парохете XVII века синее море омывает стены Иерусалима.
На узкой косе Пелестрина, загораживающей лагуну от открытого моря, в XVIII веке построили стену из белого истрийского камня, неотличимого от иерусалимского ни по цвету, ни по фактуре. Эта стена защищает и косу, и ее жителей, и лагуну от адриатических штормов. Потом Пелестрина кончается, а четырехметровая стена продолжает тянуться прямо по морю еще километра три до маленького острова-заповедника Ка Романо. У стены есть неширокая набережная, так что вдоль нее можно гулять, а можно подняться на стену и гулять прямо по ней между морем и морем.
По синему, точнее, по зеленому, морю тянется стена, пониже Стены Плача, но сложенная из похожих каменных блоков. Вокруг никого, и только море не плачет, а как бы всхлипывает, разбивая о стену мелкие волны.
На необитаемом острове Ка Романо живет кролик, сам бежевый, а под хвостиком белое пятно. Остров череда невысоких дюн, заросших солевыносливыми осоками, какими-то мелкими желтыми цветочками и чуть в стороне от береговой линии тамариском, прозрачным деревом пустыни. Светлейшая республика запрещала рубить тамариск, так как он укрепляет береговую линию.
Устье Бренты граница городской агломерации Венеции впадает в лагуну на краю огромной промзоны Маргера. Заросли ольхи на фоне ректификационных колонн и фабричных труб. Что-то вроде Охты или Оккервиля. Но я, в отличие от Ходасевича, не разочарован.
Каракатиц ловят на свет. Сюжет для проповеди или басни.
Кьоджа прекрасна тем, что ни на что не претендует, не стремится быть Венецией и не похожа на нее. Аркады, как в Падуе, тянутся над набережной канала. Соборы обходятся без мраморной облицовки и барочных святых, демонстрируя естест-венную красоту краснокирпичной геометрии.