Всего за 270 руб. Купить полную версию
10 сентября
Низенькие мраморные ступеньки, спускающиеся от Сан Серволо к воде, заливает мелкая зыбь. Когда пробегает моторка, зеленая волна залезает под решетку и с лимонадным шипением ползет в вестибюль. Но это время от времени, а ступеньки все время мокрые: зальет скатится, зальет скатится. Классическая литораль, даром что на отполированном в XVIII веке мраморе. Среди водорослей на ступеньках сидят пателлы, самые примитивные из брюхоногих моллюсков. Их еще называют «китайскими шапочками». Раковина пателлы низенький конус с тупым углом при вершине действительно похожа на шапку китайского или, может быть, японского крестьянина. Под раковиной-крышечкой спрятался моллюск, накрепко присосавшийся ногой к камню. Набежавшей волне не оторвать идеально обтекаемый конус, а если вода вдруг надолго уйдет конус прижмется без зазора к плоскости камня, и моллюск не высохнет.
Когда-то меня интересовали все моллюски без исключения, но пателлы были мои любимицы. Мне нравилось в них решительно все: и название «китайская шапочка», и классицистическая геометрия примитивной раковины без всех этих барочных завитков-волют. Так глиняный горшок поражает идеальной красотой своей простой формы.
В семнадцать лет я потерял первую любовь, а чуть раньше главный интерес своей молодой жизни: моллюсков. Но моллюски по-прежнему бередят душу. Я помню слово Patella, как, впрочем, латинские названия многих других Gastropoda, хотя вот уже сорок лет не открыл о них ни одной книги.
Я курил у решетки, глядя на медную игру лагуны: по зеленому побежали красные пятна заката. До пателл было чуть больше метра, но мешала кованая решетка ни потрогать раковины, ни погладить.
Так и вы, потери моей юности, и первая любовь, и брюхоногие моллюски, все эти лужанки и прудовики, я четко вижу вас внутренним зрением, но дотянуться не могу.
И мне вдруг стало так жалко себя, что я не заметил, как очередная маленькая волна проползла под решеткой и насквозь промочила мне ноги.
12 сентября
в Израиль, а предыдущий десятью днями раньше, тоже на свадьбу племянника, но другого.
Биографические подробности тут излишни, поэтому, не вдаваясь, замечу, что первая свадьба, на которую я не попал, была в кибуце в Верхней Галилее, а вторая, на которую попал, в Иерусалиме, в Меа Шеарим. Так когда-то лечили сумасшедших: из-под холодного душа под горячий и обратно.
Кстати, на Сан Серволо (я уже упоминал) два века без малого просуществовал дурдом, поэтому сейчас там Музей психиатрии. Запасливые психиатры из поколения в поколение хранили оборудование своих предшественников, не используя, но и не выбрасывая. Коллекция блещет мрачной полнотой: от кожаных кандалов середины XIX века через фортепиано начала ХХ века («болящий дух врачует песнопенье») до электрошокеров, появившихся через сто лет после наручников. Еще вопрос что хуже.
Есть там и души разных конструкций.
(Душевнобольных лечили душем. Посредственный каламбур.)
Больше всех мне понравился огромный душевой агрегат, похожий по форме на птичью клетку. Вода била в нем из множества точек, охлестывая жесткими струйками все тело пациента.
Эта душеклетка напоминает петергофские фонтаны-шутихи. Петр, как известно, любил «дураков» и, кроме того, интересовался медициной. Поливая гостей со всех сторон, всешутейший император как бы прописывал им соответствующее лечение и тем самым превращал их в «дураков». Вероятно, в перевернутом мире царских забав гидротерапия определяла диагноз, а не диагноз выбор терапии.
Пассажиров вовремя запустили в самолет, но вот уже два часа он не может вылететь из Тель-Авива в Рим. Время от времени нам сообщают, что «есть проблемы». Сначала самолет около часа рычал на взлетной полосе, поэтому в нем работала вентиляция. Потом его отогнали на обочину и оставили стоять с заглушенными двигателями, то есть без вентиляции, на солнцепеке.
Пассажиры в основном итальянцы, частично израильтяне безмятежны.
Вылетели с опозданием на два часа. Рискую не успеть на самолет до Венеции. Прошу немолодую серьезную стюардессу пропустить меня перед прибытием в голову самолета, поближе к двери. (Мое место, как назло, в хвосте.) Она пересадить отказывается и утешает меня с очень сочувственной, почти материнской интонацией: «Здесь большинство пассажиров летят с разными пересадками, и почти все они опоздают».
Стюардесса знала, что говорила. Я опоздал бы на самолет в Венецию, если бы он вылетел вовремя. Но он и не думал вылетать. Вывод: на итальянский самолет опоздать нельзя.
Есть такое чудное еврейское слово «поволе» или даже «поволиньке». Махн эпес поволиньке. Это принцип итальянской жизни. В сочетании с заботой о ближнем и доброжелательностью это «поволиньке» создает ощущение бесконечного покоя и умиротворения. Втягиваясь в поток итальянской жизни, я чувствую себя необыкновенно спокойно. И это непривычное ощущение ужасно нервирует.
Из разноязычного гудения толпы вдруг отчетливо доносится на русском:
не должна я ей привозить в подарок маску только за то, что она разрешила мне неделю пожить с ее котом
У всякого следствия есть много причин, но одна главная. Так, главная причина того, что я сейчас в Венеции, это принятое в 1516 году папой Львом Х решение об изгнании евреев из Италии. Венеция, всегда с папами не ладившая, указ выполнять не стала. Но все-таки надо было как-то реагировать. Дож Леонардо Лоредан принял решение организовать на островке Джетто (Ghetto) закрытый еврейский квартал. Тогда это слово было венецианским топонимом и не более того. Ашкеназы первые насельники квартала прочитали его как «Гетто». Потом это слово стало нарицательным, с широким спектром мрачных коннотаций.