О несчастные души, истощающие себя в бесполезной борьбе. Если бы вы искали только Бога в своих сердцах, то очень скоро пришел бы конец всем вашим проблемам. Увеличение
испытаний пропорционально увеличивало бы ваше наслаждение. В начале любовь, жаждущая умерщвления, побудила меня искать его разными способами. Это удивительно, но по мере того, как горечь всякого нового способа умерщвления была исчерпана, мне открывался новый способ, и я была изнутри ведома испытать его. Божественная любовь настолько просветила мое сердце, и настолько проникла в его тайные источники, что мне сразу же открывалось всякое малейшее зло, и я замолкала в смирении. Когда же я молчала, то недостатки тут же раскрывались для меня. Каждое мое действие всегда было в чемто несовершенным: в моем умерщвлении, в моих епитимьях, в моем пожертвовании, в моем уединении везде я ошибалась. Когда я шла, я видела, что чтото неправильно. Если я говорила хоть чтото в свою пользу, я осознавала свою гордыню. Если я говорила чтото лишь в своем разуме, увы, я не буду более так говорить, это снова было мое я. Если я была радостной и открытой, я чувствовала осуждение. Чистая любовь всегда находила то, в чем меня можно было упрекнуть, и ревностно следила, чтобы ничто не ускользнуло от моего внимания. И ведь я не была както особенно внимательна к самой себе. Наоборот, я принуждала себя обращать на себя внимание.
Мое внимание к Богу посредством привязанности моей воли к Его воле было безостановочным. Я постоянно ожидала Его, и Он беспрерывно наблюдал за мной. Он так вел меня своим провидением, что я забывала обо всем остальном. Я не знала, как мне передать то чувство, которое я ощущала по отношению ко всем вокруг. Я была настолько потеряна для самой себя, что я едва могла оценить саму себя. Когда я пыталась это сделать, все понятия о мне самой вдруг немедленно исчезали. Я обнаруживала себя озабоченной только ОДНИМ ПРЕДМЕТОМ, не различая ничего другого. Я была погружена в состояние невыразимого мира, и глазами веры видела, что именно Бог овладел мною таким образом. Но я совершенно не рассуждала об этом.
Однако не нужно полагать, что божественная любовь позволяла моим недостаткам оставаться без наказания. О, Господь! С какой строгостью наказываешь Ты самого верного, самого любящего и возлюбленного из Твоих детей. Я не имею в виду внешнюю сторону, ибо это было бы невозможно в виду мельчайших ошибок в той близкой к абсолютному очищению душе. Наказания, которые она может навлечь на себя, являются скорее вознаграждениями и подкреплениями, чем наоборот. Действительно тот способ, посредством которого Он воспитывает Своих избранных, должен быть прочувствован, иначе будет невозможно осознать насколько этого наказания следует бояться. В своей попытке объяснить его я, возможно, буду выражаться невразумительно для многих, за исключением тех опытных душ, которые способны меня понять. Это нечто вроде внутреннего горения, тайный огонь, посланный Богом, чтобы удалить всякий недостаток. Он причиняет сильнейшую боль до тех пор, пока очищение не завершено.
Это похоже на вывихнутый сустав, который причиняет непрестанное мучение до тех пор, пока кость не вправлена на свое место. Эта боль настолько жестокая, что душа готова сделать все что угодно, дабы удовлетворить Бога за свой проступок, и скорее была бы рада быть разорванной на части, нежели переносить это мучение. Иногда душа стремится к другим и открывает себя, чтобы получить утешение. Но этим она разрушает Божье предназначение для нее. Крайне важно знать, какова польза от страдания. Все наше духовное продвижение зависит от него. В часы внутренних мучений, мрака и стенания мы должны сотрудничать с Богом, перенося это поглощающее нас терзание до его крайнего предела (пока оно продолжается), не пытаясь хоть както уменьшить или увеличить его. Переносите его пассивно, не ищите возможности удовлетворить Бога чем бы то ни было, исходящим от себя самого. Продолжать быть пассивным в такое время чрезвычайно сложно и требует великой твердости и мужества. Я знала некоторых людей, которые никогда не продвигались дальше в духовном росте изза того, что теряли терпение и искали средства утешения.
Глава 12
Когда они приходили в ярость,
хоть я и не находила ничего, что давало им к этому какой бы то ни было повод, я всегда просила у них прощения. Даже у девушки служанки, о которой я уже упоминала. Преодоление самой себя доставалось мне со многими терзаниями, особенно, что касается этой девушки. Она стала еще более дерзкой в этом отношении, укоряя меня в таких вещах, которые, казалось, должны были бы заставить ее краснеть и сгорать от стыда.
Так как она видела, что я больше ей не противоречила и ни в чем не противилась, она продолжала обращаться со мной еще хуже. И когда я просила у нее прощения, она говорила триумфально: «Я очень хорошо знала, что я была права». Ее надменность достигла такого уровня, на котором я не позволила бы себе обращаться даже с самым последним рабом.
Однажды, одевая меня, она грубо меня дернула и оскорбительно со мной заговорила. Я сказала: «Я не хочу отвечать Вам от себя лично, ибо Вы не причиняете мне боли, но советую Вам не вести себя так в присутствии людей, которых бы это оскорбляло. Более того, так как я являюсь вашей хозяйкой, то в этом Бог действительно оскорблен Вами». Она оставила меня в этот момент, и, как безумная, побежала к моему мужу сказать, что не останется больше в этом доме, так как я дурно с ней обращаюсь. Она говорила, что я ненавижу ее в ответ на ту заботу, которую она проявляет к нему в его постоянных недомоганиях. А я якобы не желаю, чтобы она оказывала ему какиелибо услуги. Мой муж, будучи очень вспыльчивым, разгорячился, услышав эти слова. Я закончила одеваться сама. Поскольку она оставила меня, я не осмеливалась позвать другую девушку, ибо она бы не потерпела, чтобы ктото другой приближался ко мне. Я увидела, что мой муж шел ко мне разъяренный, как лев, а он никогда ранее не был в таком гневе. Я подумала, что он может меня ударить, но ожидала удара спокойно, хотя он и угрожал мне поднятым костылем. Я думала, что он бросит меня на пол. Находясь в тесном единении с Богом, я перенесла бы это без страдания. У него было достаточно разума, чтобы не ударить меня, он понимал, насколько недостойно это бы выглядело. Но в своей ярости он бросил в меня костылем. Костыль упал рядом со мной, но меня не коснулся. Затем он высказался такими словами, как если бы говорил с уличной попрошайкой или самым ничтожным из творений. Я хранила глубокое молчание, будучи соединенной с Господом. В то же время вошла и девушка. При виде ее, его гнев удвоился. Я же держалась за Бога, как жертва, готовая вынести все, что Он допустит.