Сколько ни расспрашивали, серебряный молодец как сквозь землю провалился.
И в третий раз король провозглашает, чтобы собирались ко дворцу господа. Кто достанет из самого высокого окна башни золотой платочек, тому он и дочь в жены отдаст и целое королевство.
Понаехало тут господ, тьма-тьмущая. И Замарашкины братья туда же. А Замарашка трюх-трюх на свинье, людям насмех через всю деревню да на гумно. Потряс уздечкой:
Что угодно господину?
Ничего! Только золотого коня, да золотое платье!
Переоделся он в золотое платье, сверкает ярче солнца. Вскочил на золотого коня и поскакал во дворец!
Никому и в голову не придет в такую высь прыгать!
Но тут, словно ураган, взвился к окну золотой молодец на золотом коне, схватил платок и поминай, как звали!
Не выдержал король:
Достать мне его, хоть из-под земли!
Приказывает все города, деревни, замки, дома, кухни, печки, дворы, сараи, сеновалы обшарить! Ни одного уголка не пропустить!
А Замарашка Грязная рубашка, как утром с печки слез, так в портках да в рубахе дома за печкой сидит. На голове драная военная шапка. Ни дать, ни взять пугало огородное. Но не зря он шапку нахлобучил под шапкой золотое яблочко и золотой платочек спрятаны. Золотой перстень на шнурочке в золу зарыл, а шнурочек к пальцу привязал. Сидит, забавляется, как дитя малое.
Явились король и солдаты и шасть к ним в дом. Хозяйских сыновей разглядывают. Увидали Замарашку и насмехаются:
Уж не ты ли это, Грязная рубашка, был?
Это на свинье, что ли? отвечает он в тон им с усмешкой.
Он у нас удалец! говорит один из братьев. Шапка у него гусарская с гусями воевать!
И для пущего смеха срывает с Замарашки шапку.
Вдруг из-под шапки вываливаются яблочко и платочек! Замарашка хочет поскорее шапку нахлобучить и ненароком из золы перстень на шнурке выдергивает. Господа его тотчас и опознали. Удивляются, как это такой недотепа все спроворил.
Да только Замарашка Грязная рубашка сам про себя лучше знает: тряхнул уздечкой:
Что господину угодно?
Золотое платье да коня золотого!
Оделся, вскочил на коня и полетел в королевский дворец. Там его приняли с распростертыми объятиями, отдали принцессу в жены и свадьбу сыграли. И сейчас они живут, коли не померли.
Три брата-ворона
Мальчишки, как и положено, были бедовые, да настырные. Это б еще куда ни шло, кабы не их бесстыдное обжорство. Ох, и маялась же с ними бедняжка матушка!
Коли где кто нашкодит, набезобразничает не иначе ее ребята; коли где-что стряслось, знает она ее сыночки в том виноваты. А до́ма! Оставит что от обеда на ужин, а душа не на месте ведь разнюхают и умнут! Даже мясо из горшка вытащат. Подкрадутся, достанут недоваренное
и нету его! Ума не приложит мать, что с ними дальше делать. И уговаривает, и просит, и наказывает Да все напрасно! Лопнуло, наконец, ее терпение.
Собралась она как-то в церковь. Поставила обед на очаг и пригрозила сыновьям:
Не вздумайте мясо таскать! Глядите, коли до него дотронетесь, я с вами такое сделаю, чего еще ни одна мать со своими детьми не делала.
А мальчишки ей в лицо хохочут, насмехаются. Разгневанная мать ушла в церковь, но только она через порог, а ребята шасть к очагу! Мясо из чугунка достали и тут же съели.
Вернулась мать из церкви в надежде, что сыновья испугались ее острастки. Подошла к очагу, заглянула в чугунок а он пустёшенек! Распалилась она неслыханным гневом и воскликнула:
Чтоб вам в воронов превратиться, чтоб вам воронами стать, чтоб вы один с другого мясо рвали!
Не успела последнее слово выкрикнуть, как обернулись ее дети тремя черными воронами, взвились со свирепым карканьем, взмахнули крыльями и улетели неизвестно куда!
Мать, не помня себя от ярости, крикнула им вдогонку:
Летите, летите, злодеи ненасытные! До тех пор будете маяться, пока кто-нибудь из кровных родственников вас из беды не вызволит!
Но материнский гнев, как снег по весне, быстро растаял. Опомнилась бедная женщина, сердце кровью облилось, стала она рыдать, руки ломать, горькую судьбу несчастных детей оплакивать, себя корить. С тех пор глаза ее не просыхали.
Прошли годы, от сыновей ни слуху, ни духу. Тем временем маленькая дочка превратилась в красивую девушку. Была она словно лебедь белая, словно роза алели ее щеки, никто окрест не мог сравниться с нею красотой. И весела-то она и мила, работяща, всюду поспевает, матери и в доме и в поле помогает.
Мать скрывала от нее свое горе и ни одним словечком не обмолвилась, что были у дочери когда-то братья.
Да только девушке самой все думалось и думалось, почему это нет у нее ни братца, ни сестрицы, у других, есть, да помногу. Она не раз спрашивала у матери, а мать, тяжело вздохнув, отвечала, что нет, и никогда никого не было.
Стала девушка у чужих людей допытываться, а те возьми да скажи ей, что были у нее три брата, но вдруг неизвестно куда исчезли, и никто про них ничего не знает.
Стала девушка опять матушку спрашивать:
Матушка, моя родимая, люди поведали, что были у меня три брата. Скажите, не таите, куда они подевались?
Доченька, доченька, улетели твои братцы в дальние края, ответила ей мать и залилась слезами.
Зачем? Да когда? Да куда? И больше не вернутся? Уж вы скажите, не таите, как дело было?