В его глазах видно сознание. Он хочет о чем-то спросить. Он желает знать, где он. Скажите ему.
Отец, твою лодку перевернуло на реке, а теперь ты в доме мисс Аби Поттерсон.
Он глядит на дочь, глядит вокруг, закрывает глаза и задремывает у нее на руке.
Недолговечное заблуждение начинает увядать. Грубое, злобное, тупое лицо всплывает на поверхность из речных глубин, а быть может, и из иных глубин. Чем больше он согревается, тем холоднее становятся доктор и его четыре помощника. Чем больше смягчаются его черты, возвращаясь к жизни, тем суровее и жестче становятся их сердца по отношению к Райдергуду.
Теперь он выживет, говорит доктор, моя руки и поглядывая на пациента все неодобрительнее.
И получше его были люди, да им не везло так, рассуждает Том Тутл, мрачно качая головой.
Надо надеяться, что теперь он будет жить по-другому, не так, как я думаю, говорит Боб Глемор.
И не так, как раньше жил, прибавляет Уильям Уильяме.
Да нет, где ему! говорит бесфамильный Джонатан, завершая квартет.
Они разговаривают негромко, щадя его дочь, но она видит, что все они отступили и стоят кучкой в дальнем углу комнаты, сторонясь его. Подозревать их в сожалении о том, что он не умер, когда был на полпути к этому, было бы крайностью, однако они явно хотели бы, чтобы предметом их стараний был кто-нибудь получше. Посылают весточку мисс Аби за стойку, и та является на место действия и глядит на Плута издали, шепотом беседуя с врачом. Искра жизни вызывала к себе глубокий интерес, пока дело оставалось нерешенным, но теперь, когда она разгорелась в мистере Райдергуде, по-видимому, все желают, чтобы обстоятельства позволили ей вспыхнуть в ком-нибудь другом, а не в этом господине.
Как бы то ни было, говорит мисс Аби Поттерсон, ободряя их, вы исполнили свой долг, как полагается добрым и честным людям, а теперь идите-ка вниз да выпейте чего-нибудь за счет «Грузчиков».
Все идут вниз, оставив дочь ухаживать за отцом. В их отсутствие к нему является Боб Глиддери.
Лицо у него что-то чудное, верно? говорит Боб, осмотрев пациента.
Плезент слегка кивает головой.
А очнется, так будет еще чудней, верно? говорит Боб.
Дочь надеется, что не будет. Почему?
Когда увидит, где он, понимаете? объясняет Боб. Потому что мисс Аби выставила его за дверь и не велела его больше пускать. А судьба, или как там она называется, опять его впустила. Ведь чудно, правда?
По своей воле он бы сюда не пришел, возражает бедняжка Плезент, силясь держаться с достоинством.
Ну да, отвечает Боб. А если б и пришел, так его не пустили бы.
Мимолетное заблуждение теперь окончательно рассеялось. Так же ясно, как она видит на своих руках старого отца, который ничуть не исправился, видит она и то, что все будут избегать его, когда он придет в себя.
«Уведу его поскорей, думает Плезент со вздохом, дома ему лучше».
Скоро все возвращаются в комнату и ждут, чтобы Райдергуд пришел в себя и понял, как все они будут рады от него избавиться. Собирают какое-то платье, потому что его собственное
Что касается детей от этого брака, то они знали по опыту, что торжественная годовщина ничего хорошего не сулит, и с самых юных лет мысленно выражали в этот день пожелание, чтобы или мама вышла за кого-нибудь другого, или многострадальный папа женился на ком-нибудь другом. После того как в доме остались только две младшие сестры, пытливый ум Беллы в первую же годовщину бесстрашно поднялся на головокружительную высоту вопроса, иронически обращенного к себе самой: что папа нашел в маме, чтобы разыграть такого дурачка и предложить ей руку и сердце?
Но вот, наконец, год снова выводит на сцену и этот торжественный день вслед за другими днями, и Белла приезжает в коляске Боффинов, чтобы почтить своим присутствием семейный праздник. В доме Уилферов было принято возлагать в этот день пару кур на алтарь Гименея, и Белла заранее прислала записку, что привезет жертвоприношение сама.
Итак, соединенными усилиями лошадей, пары слуг, четырех колес и одной собачки цвета плум-пудинга и в таком же неудобном ошейнике, как у самого Георга IV, Беллу с ее курами подвозят к родительскому порогу. Их встречает сама миссис Уилфер, причем ее величавость, как в большинстве таких случаев, еще усугубляется загадочной и необыкновенно сильной зубной болью.
Вечером мне не нужна будет коляска, сказала Белла слуге, я вернусь пешком.
Лакей миссис Боффин поднес руку к шляпе и, уже на выходе, встретил грозный взгляд миссис Уилфер, долженствовавший внушить наглецу, что ливрейные слуги в этом доме отнюдь не редкость, каковы бы ни были его лакейские мысли на этот счет.
Ну, милая мама, как вы себя чувствуете? спросила Белла.
Я здорова, Белла, насколько можно этого ожидать, отвечала миссис Уилфер.
Боже мой, сказала Белла, что это вы говорите! Ведь я не вчера родилась.
Вот-вот, сегодня она с утра такая, вмешалась Лавви, выглядывая из-за плеча миссис Уилфер. Тебе хорошо смеяться, Белла, но это так раздражает, что просто нельзя себе представить.
Миссис Уилфер, взгляд которой был до такой степени преисполнен величия, что никаких слов при этом уже не требовалось, повела дочерей на кухню, где полагалось готовить жертвоприношение.