Шрифт
Фон
2 февраля 1922
Не шалить!*
Эй, молодчики-купчики,
Ветерок в голове!
В пугачевском тулупчике
Я иду по Москве!
Не затем высока
Воля правды у нас,
В соболях рысаках
Чтоб катались, глумясь.
Не затем у врага
Кровь лилась по дешевке,
Чтоб несли жемчуга
Руки каждой торговки.
Не зубами скрипеть
Ночью долгою,
Буду плыть, буду петь
Доном Волгою!
Я пошлю вперед
Вечеровые уструги.
Кто со мною в полет?
А со мной мои други!
«Трата, и труд, и трение»*
Трата, и труд, и трение,
Теките из озера три!
Дело и дар из озера два!
Трава мешает ходить ногам,
Отрава гасит душу и стынет кровь.
Тупому ножу трудно резать.
Тупик это путь с отрицательным множителем.
Любо идти по дороге веселому,
Трудно и тяжко тропою тащиться.
Туша, лишенная духа,
Труп неподвижный, лишенный движения,
Труна домовина для мертвых,
Где нельзя шевельнуться,
Все вы течете из тройки.
А дело, добро из озера два.
Дева и дух, крылами шумите оттуда же.
Два движет, трется три.
«Трави ужи», кричат на Волге,
Задерживая кошку.
1922
«Она удала и лиха»*
Она удала и лиха,
Она красою спорит с женами,
Ее живые потроха
Часами смотрят обнаженными.
Кишки подобно небосводу
Свершают медленный полет.
И, созерцая звезд природу,
Гоня по жилам красноход,
Творил сердечной жизни год
И умной радостей свободу.
И снеговая крышка снята,
Чтоб небеса вращались тела,
А Мава, бешена и свята,
Вновь на свидание летела.
«Я призываю вас шашкой»*
Я призываю вас шашкой
Дотронуться до рубашки.
Ее нет.
Шашкой сказать: король гол.
То, что мы сделали пухом дыхания,
Я призываю вас сделать железом.
«Участок великая вещь!..»*
Участок великая вещь!
Это место свиданья
Меня и государства.
Государство напоминает,
Что оно все еще существует
«Подул»*
Подул
И государства пали.
У дул
Глаза в опале.
1922
«И позвоночные хребты»*
И позвоночные хребты
Высоких замков книг.
За населенные страницы
Листы стеклянных деревень.
Здесь города живые книги
Ощерили книгой листы
Высоких замков плоскостей.
Стояли тыла книги корешком,
Где грозовые битюги
Махали синих молний облаком.
О рова рав и нравов рава!
И люди, сложены в стога людей,
Лежали тесно мертвым сеном.
В стеклянные овраги переулков
На игры звали баладеи.
Весь город без веснушек стен.
Листы людьми жилые,
Стеклянная пряжа жилищ.
Чтоб люди не морщинились,
Для складок толп порядка утюги.
О полки с книгами, где имя писателя звук
И общий труп читатель этой книги!
Будущее*
Если ветер придет целовать,
Расскажу, что кровь запеклась,
Что присохла к седым волосам.
И парой свинцовых жемчужин из глаз
Я спрошу: «Как вас звать?»
И будет более плача,
Чем в неделю дней мясопуста.
А бровь черкнет крылом грача,
Созвездие бешенством пестуя.
Это были прекрасные масти,
Снежные, черные и золотые,
Это конница девушек мести
Летела, летит, от орудия тая.
Загорелись в глазах небоскребы,
Искавшие к облаку тропы.
Алым снегом сиявшие губы
Глодали далекие трупы.
И за кустарник поднятых рук
Скачет и скачет белый конь.
«Весною цветами, вымолвил рок,
Оседланный съест вас скакун».
1922
Всем*
Есть письма месть.
Мой плач готов,
И вьюга веет хлопьями,
И носятся бесшумно духи.
Я продырявлен копьями
Духовной голодухи,
Истыкан копьями голодных ртов.
Ваш голод просит есть.
И в котелке изящных чум
Ваш голод просит пищи
Вот грудь надармака!
И после упадаю, как Кучум
От копий Ермака.
То голод копий проколоть
Приходит рукопись полоть.
Ах, жемчуга с любимых мною лиц
Узнать на уличной торговке!
Зачем я выронил эту связку страниц?
Зачем я был чудак неловкий?
Не озорство озябших пастухов
Пожара рукописей палач,
Везде зазубренный секач
И личики зарезанных стихов.
Все, что трехлетняя година нам дала,
Счет песен сотней округлить,
И всем знакомый круг лиц,
Везде, везде зарезанных царевичей тела,
Везде, везде проклятый Углич!
«Пускай же крепко помнят те, кто»*
Пускай же крепко помнят те, кто
Проводят в праздниках свой час,
Что умирал на плахе некто
Московский Спас
«Русские десять лет»*
Русские десять лет
Меня побивали каменьями.
И все-таки я подымаюсь, встаю,
Как каменный хобот слона.
Я точно дерево дрожу под времени листьями
И смотрю на вас глазами в упор,
И глаза мои струят одно только слово.
Из глаз моих на вас льется прямо звездный ужас.
Жестокий поединок.
И я встаю, как призрак из пены.
Я для вас звезда.
Даже когда вы украли мои штаны
Или платок,
И мне нечем сморкаться, не надо смеяться.
Я жесток, как звезда
Века, столетий.
Двойку бури и кол подводного камня
Ставит она моряку за незнание,
За ошибку в задаче, за ленивую помощь
Найти верный угол
Бега по полю морей
И сверкнувшего сверху луча.
Блеснувшее выстрелом чело,
Я далек и велик и неподвижен.
Я буду жестоким, не умирая.
А умерев, буду качаться на волнах зарницей,
Пока не узнаете,
Что отвращая лик парусов
От укора слабого взгляда луча,
Вы, направя грудь парусов
На подводные камни,
Сами летите разбиться
Всем судном могучим.
Чем судно громаднее,
Тем тяжелее звезда.
1917
Сон
Вчера я молвил: «гулля! гулля!»
И войны прилетели и клевали
Из рук моих зерно.
И надо мной склонился дедерь,
Обвитый перьями гробов,
И с мышеловкою у бедер
И с мышью судеб у зубов.
Крива извилистая трость
И злы седеющие зины.
Но белая, как лебедь, кость
Глазами зетит из корзины.
Я молвил: «Горе! Мышелов!
Зачем судьбу устами держишь?»
Но он ответил: «Судьболов
Я и мерой чисел ломодержец».
И мавы в битвенных одеждах,
Чьи руки кожи лишены,
И с пляской конницы на веждах
Проходят с именем жены.
Кружась шуршащею жемжуркой,
Оне кричали: «веле! веле!»
И, к солнцу прилепив окурок,
Оне, как призраки, летели.
Но я червонною сорочкой
Гордился, стиснув удила.
Война в сорочке родила.
Мой мертвый взор чернеет точкой.
Шрифт
Фон