Шрифт
Фон
Где выходили цари,
Чтоб выть зимой
Над крышами дворцов,
Подняв головы к звездам,
И ползал царский полк, как волки,
Вслед за венценосным вождем
На четвереньках по площади
Любимый полк царя,
Которому водка
Не была лекарством от скуки.
На севере*
В замке чума,
Воет зима.
В Неве Рим,
В Неве Рим.
Третий!
Не верим,
Не верим.
В замке зима,
И север просеял
Красу вер
Как сивер.
В замках чума.
«Русь, ты вся поцелуй на морозе»*
Русь, ты вся поцелуй на морозе
Синеют ночные дорози.
Синею молнией слиты уста,
Синеют вместе тот и та.
Ночами молния взлетает
Порой из ласки пары уст.
И шубы вдруг проворно
Обегает,
Синея, молния без чувств.
А ночь блестит умно и чорно.
- 1
- 107
- 108
- 109
- 110
- 111
- 112
- 113
- ...
На страницу:
Перейти
1921
«Русь, зеленая в месяце Ай!..»*
Русь, зеленая в месяце Ай!
Эй, горю-горю, пень!
Хочу девку исповедь пня.
Он зеленый вблизи мухоморов.
Хоти девок толкала весна.
Девы жмурятся робко,
Запрятав белой косынкой глаза.
Айные радости делая,
Как ветер проносятся
Жених и невеста, вся белая.
Лови и хватай!
Лови и зови огонь горихвостки.
Туши поцелуем глаза голубые.
Шарапай!
И, простодушный, медвежею лапой
Лапай и цапай
Девичью тень.
Ты гори, пень,
Эй, гори, пень!
Не зевай!
В месяце Ай
Хохота пай
Дан тебе, мяса бревну.
Ну?
К девам и жонкам
Катись медвежонком.
Или на панской свирели
Свисти и играй. Ну!
Ты собираешь в лукошко грибы
В месяц Ау.
Он голодай, падает май.
Ветер сосною люлюкает,
Кто-то поет и аукает,
Веткой стоокою стукает.
И ляпуна не поймать
Бесу с разбойничьей рожей.
Сосновая мать
Кушает синих стрекоз.
Кинь ляпуна, он негожий.
Ты, по-разбойничьи вскинувши косы,
Ведьмой сигаешь через костер,
Крикнув: «струбай!»
Всюду тепло. Ночь голуба.
Девушек толпы темны и босы,
Темное тело, серые косы.
Веет любовью. В лес по грибы:
Здесь сыроежка и рыжий рыжик
С малиновой кровью,
Желтый груздь, мохнатый и круглый,
И ты, печерица,
Как снег скромно-белая,
И белый, крепыш с толстой головкой.
Ты гнешь пояса,
Когда сенозорник.
В темный грозник
Он месяц страдник,
Алой змеею возник
Из черной дороги Батыя.
Колос целует
Руки святые
Полночи богу.
В серпня неделю машешь серпом,
Гонишь густые колосья,
Тучные гривы коней золотых,
Потом одетая, пьешь
Из кувшинов холодную воду.
И в осенины смотришь на небо,
На ясное бабие лето,
На блеск паутины.
А вечером жужжит веретено.
Девы с воплем притворным
Хоронят бога мух,
Запекши с малиной в пирог.
В месяц реун слушаешь сов,
Урожая знахарок.
Смотришь на зарево.
После зазимье, свадебник месяц,
В медвежьем тулупе едет невеста,
Свадьбы справляешь,
Глухарями украсив
Тройки дугу.
Голые рощи. Сосна одиноко
Темнеет. Ворон на ней.
После пойдут уже братчины.
Брага и хмель на столе.
Бороды политы серыми каплями,
Черны меды на столе.
За ними зимник
Умник в тулупе.
Сто десять тысяч тюленей грустят,
Чьи очеса людовиты,
Этих божеств моря и леней
Было убито
В море плача волос,
Пока земля поворачивалась
В 24 часа,
Чтобы закрылись их очеса.
А море кругом ледовито.
Вот он с неба спустился, людина,
Может, тюленев Будда?
Может, сошли Магометы?
Нет, окровавлена льдина.
Будут плакать тюлени и я.
Беда.
В крови полынья.
У человечества в небе
Земные приметы.
Бурлюк*
С широкой кистью в руке ты бегал рысью
И кумачовой рубахой
Улицы Мюнхена долго смущал,
Краснощеким пугая лицом.
Краски учитель
Прозвал тебя
«Буйной кобылой
С черноземов России».
Ты хохотал
И твой живот трясся от радости буйной
Черноземов могучих России.
Могучим «хо-хо-хо!»
Ты на всё отвечал, силы зная свои.
Одноглазый художник,
Свой стеклянный глаз темной воды
Вытирая платком носовым
И говоря «Д-да!»,
Стеклом закрывая
С черепаховой ручкой,
И точно бурав
Из за стеклянной брони, из-за окопа
Внимательно рассматривая соседа,
Сверлил собеседника, говоря недоверчиво: «д-да».
Вдруг делался мрачным и недоверчивым, скорбным.
Силу большую тебе придавал
Глаз одинокий.
И, тайны твоей не открыв,
Что мертвый стеклянный шар
Был товарищем жизни, ты ворожил.
Противник был в чарах воли твоей,
Черною мутною бездной вдруг очарован.
Братья и сестры, сильные хохотом, все великаны,
С рассыпчатой кожей, рыхлой муки казались мешками.
Перед невидящим глазом
Ставил кружок из стекла,
Оком кривой, могучий здоровьем, художник.
Разбойные юга песни порою гремели
Через рабочие окна, галка влетела, увидеть в чем дело.
И стекла широко звенели
На Бурлюков «хо-хо-хо!».
Горы полотен могучих стояли по стенам.
Кругами, углами и кольцами
Светились они, черный ворон блестел синим клюва углом.
Тяжко и мрачно багровые и рядом зеленые висели холсты,
Другие ходили буграми, как черные овцы волнуясь,
Своей поверхности шероховатой, неровной,
В них блестели кусочки зеркал и железа.
Краску запекшейся крови
Кисть отлагала холмами, оспой цветною.
То была выставка приемов и способов письма
И трудолюбия уроки.
И было всё чарами бурлючьего мертвого глаза.
Какая сила искалечила
Твою непризнанную мощь
И дерзкой властью обеспечила
Слова: «Бурлюк и подлый нож
В грудь бедного искусства?»
Ведь на «Иоанне Грозном» шов
Он был заделан позже густо
Провел красиво Балашов.
Россия расширенный материк
И голос Запада громадно увеличила,
Как будто бы донесся крик
Чудовища, что больше тысячи раз.
Ты, жирный великан, твой хохот прозвучал по всей России.
И, стебель днепровского устья, им ты зажат был в кулаке,
Борец за право народа в искусстве титанов,
Душе России дал морские берега.
Странная ломка миров живописных
Была предтечею свободы, освобожденьем от цепей.
Так ты шагало, искусство,
К песне молчанья великой.
И ты шагал шагами силача
В степях глубоко жирных
И хате подавал надежду
На купчую на земли,
Где золотились горы овинов,
Наймитам грусти искалеченным.
И, колос устья Днепра,
Комья глины людей
Были послушны тебе.
С великанским сердца ударом
Двигал ты глыбы волн чугуна
Одним своим жирным хохотом.
Песни мести и печали
В твоем голосе звучали.
Долго ты ходы точил
Через курган чугунного богатства
И, богатырь, ты вышел из кургана
Родины древней твоей.
Шрифт
Фон