Я с ходка долой. Он лошадь понужнул и покатил. Во! Порядки, мать их в лоб! Што хотим, то и воротим!
Вот-вот-вот, сдурели совсем! Ваня, чё жо делать-то будем? Это они чё жо выдумали-то, а? Ну, нисколь не живется людям спокойно! То одно, то другое, то сено не вози, то корову не гоняй! Господи!.. На глазах у матери появляются слезы, она причитает: Хоть головушку захватывай да беги куда глаза глядят
Про што тебе и говорю!..
Да как все это бросишь?! Где нас ждут-то?! Вот дак Аркаша, вот дак Аркаша Это хто он такой, што за человек?..
Хм! Человек!.. Отыскала человека! Какой он тебе человек? Это не человек! Сталинская отрыжка!
Ваня!.. Мать испуганно оглядывается. Отец тоже резко оборачивается. Кольке становится не по себе: будто в спину ему смотрят Он тоже оборачивается, и боится, и готов увидеть в кустах сирени человека с березовым комлем вместо головы. В кустах никого нет, и за штакетником палисадника на улице тоже никого нет. И Колька успокаивается: хорошо, когда ты нужен только мамке с папкой, а больше никому. Отец говорит:
Да ково ты, мать?! На съезде разоблачили, а я-то чё?..
А вот хоть чё, хоть не чё Не надо, и все
Да ладно, ково ты выдумываешь?! Спомни лучше, как меня в тридцать шестом бригадиром хотели выбрать. Это, помнишь, тогда сразу после Петра Коробыкина было. Скот пал из-за бескормицы хвоей-то много ли напитаешь? А Петру семерик Давай меня выдвигать. Я ни в какую. На любые обчие работы пойду, хоть быков давайте И ведь исключили же из колхоза, хм! Отец качает головой. Бригадиром тогда боровлянский Александра Половинкин стал, потом председателем на броне всю войну. А чё делал? Сама видела, лучше знаешь, вы тут лямку тянули, бабы да старики, а Катюшка Махова за сумку обсевок на Колыму пошла Ребятишки в приют!! Во как! Саня-то Половинкин, кобель лягавый!.. Дак вот Аркаша-то второй Саня и есь Квашня вроде новая, а закваска старая
Отец громко дышит носом, молчит и тупо смотрит в землю. Колька никак не понимает, о чем это он говорит. Ему видится высокий, сутулый дядя Саша Половинкин, он живет в большом доме на самом краю деревни, всегда держит во рту потухшую папироску, быстро-быстро говорит и много хохочет. И еще Колька никак не может представить, как это кобель может лягаться жеребец он, что ли? Задними ногами землю роет это да, это он видел
Господи! Да это чё жо оне только выдумали Где жо нам теперь коровешку-то пасти? Голос у матери усталый. Отец смотрит на нее сердито.
Где-где!.. А вот хоть где теперь паси! Хоть на луну гоняй! Дак там трава не растет!.. Отец умолкает, и у него на скулах, под кожей катаются шишки, будто он сосет сразу две конфетки. Колька тоже сжимает зубы и трогает щеку ладошкой нету шишки. И как это у них все получается и плевать, и шишки катать? И тут же забывает про это. Ему жалко Маньку. И
страшновато почему-то и тоскливо, хотя все вокруг такое же, как всегда: и тын, и пригон, и трава на ограде
Мать! Может, Феофанью Хлызову на лесозаводе попросить? Она эть вроде родней тебе доводится? Попрошу завтра, чтобы разрешила денничек пригородить Как думашь, не откажет?
Дак пошто, поди, ей отказывать-то? Мать разводит руками.
Ну если даст согласие, тогда на ночь у иё можно будет оставлять. А пасти в леспромхозовском табуне. Тоже, поди, не должны отказать свой же я, рабочий!..
А доить-то?! Мать всплескивает руками. Четыре километра туда да четыре обратно Это во скоко же подыматься-то надо будет? Часа в четыре Да ково там ране! Пока дойдешь, пока подоишь, а в шесь табун уж поди-кося угоняют. У нас вон дак и в полшестого когда уходит
Ну а чё заделашь?! Продать а этова чем кормить? Отец кивает на Кольку.
Да ково ты болташь продать!..
Колька подпрыгивает на ступеньке:
Не надо продавать Маньку! Я буду на лесозавод гонять!
Тебя не спрашивают, не сплясывай! Погонщик какой нашелся! Иди-ко вон в избу! Отец берет его за локоть и старается приподнять. Колька руку вырывает:
Ага, а чё я не смогу ли чё ли?!
Ладно, Коля, пойдем домой. Надо на стол чё-то собирать. Мать шагает ко крыльцу и подталкивает Кольку к дверям в сени. Замочи груздешки-то в корыте, а ягоды в чулан поставь, говорит она отцу.
Колька сидит на лавке. Мать клюкой достает из печи чугунок. Входит отец. Он снимает пиджак, вешает его на гвоздь, отодвигает под верхним голбчиком занавеску, за которой висит рукомойник, долго фыркает, моет шею. Потом вытирается полотенцем и заставляет мыть руки Кольку. Ему не хочется мочить руки, и он упирается.
Да он же их все с ягодами облизал, говорит мать.
Ну да-а! Кольке хочется доказать, что облизал не «все», он плюет на ладошку и трет ее пальцем. На ладони проступает белая полоска.
Вот и не все!
Марш! С мылом! приказывает отец.
Мать переливает из чугунка в миску жареху, по избе плывет щекочущий ноздри дух упревшей картошки с мясом и луком. Кольке хочется скорее сесть за стол, и он быстро моет руки.
Што за праздник? спрашивает отец.
Да старая курица кластись перестала. Ростится и ростится, парить собралась. Зарубила утресь
Вопче-то не ко времени севодня бы, говорит отец.