Колька опрокидывается на спину, перевертывается на живот и начинает смотреть в другую сторону, в ту, откуда плывут облака.
Они плывут из-за реки, из-за высоких тополей, которые растут вдоль боровлянского берега Тобола. За тополями большущий луг. По лугу там и сям острова камышей: озера. А за лугом длинная-предлинная гора. С двух сторон по горе темная лента леса, а посередке, на лысом месте, домики приткнулись один к другому, как дикие утята темные.
Колька до рези в глазах всматривается в Боровлянку, там он еще ни разу не был и один туда, конечно, ни за что не пойдет. Там одни варнаки живут. Арбузы воровать в деревню ночью ходят. Вятиль папкин из Тобола уперли. Папка так и сказал: «Это боровлянские варнаки напрокудили! Кроме их, больше некому. Неуж наши позволят?..»
Звякает щеколда оградных воротцев.
Ма-ма!!! кричит Колька и кидается к лестнице. Лихорадочно ищет ногой ступеньки, оглядывается, дрожащим голоском поскуливает: Мамонька, мамонька, мамонька
Наконец спрыгивает на землю и, раскинув руки, бежит к углу дома. Из-за него с кирзовой сумкой в руке выворачивается отец.
Па-апка-а!!! Он с размаху тычется лицом в полы пиджака, обхватывает отца руками. Отец похлопывает его ладонью по спине.
Ну-ну, хватит, хватит, перестань. А мать где?
За грибами ушла. А чё у тебя в сумке?
А чё там может быть? Бутылка из-под молока да яичко вареное не съел. Ну кусочек хлеба еще остался
Дай мне! Колька выхватывает у отца сумку и бежит на крыльцо, садится, заглядывает в сумку, будто там клад, который отец утаил, выхватывает яйцо, чистит и ест с остатком калача. Отец присаживается рядом, поставив серые от пыли кирзовые сапоги на среднюю ступеньку. Закуривает. И обводит взглядом ограду, будто видит ее в первый раз.
А пошто я тебя не видел, как ты от бора с лесозавода шел?
А как ты должен был меня видеть?
А я на сарае сидел!
Дак я тебе сколько раз говорил: не лазь, упадешь!
Я тихонько
Тихонько! Вот хлопнешься, башку свернешь, тогда будет тихонько!..
Колька ест, отец курит.
Пап-ка
Ну
А за бором есть деревни?
Ну а как жо
А какие?
Белое, Каминка, дальше Куртамыш.
А ты в их был?
Был. А нашто тебе?
А я тоже хочу.
Подожди Может, скоро и побываешь ишшо
Когда?! Колька подпрыгивает, так ему хочется побывать побыстрее.
Отец усмехается:
Ну-ну, сиди. Это я так
Па-апка! Возьми меня с собой!. А, папка! Кольке кажется, что отец завтра туда, в Каминку эту или в Куртамыш, поедет, а его не хочет брать.
Звякает щеколда.
Ну вот, явились не запылились! говорит отец. Колька срывается с крыльца и летит к воротцам. Мать без платка, лицо вспотело; на плечах вроде коромысла березовая палка, обмотанная синим платком, руки раскинуты в стороны, поддерживают корзины. В одной корзине грузди, другая завязана тряпицей, и что в ней, не видно, и еще запон загнут и подвязан нижними концами к поясу, в нем, как в мешке, тоже что-то топорщится.
Чё там, чё там?! подпрыгивает возле матери Колька и хватается за корзину, обвязанную тряпкой. Это от заюшка? Мама! Ну, мама! От заюшка, ага?
Да отойди ты! Погоди маленько. Дай хоть с плеч снять-то, горе
Колька бежит назад, к крыльцу. Мать приседает, снимает с плеч палку, ставит корзины на землю и, схватившись за поясницу, искривив лицо, с трудом выпрямляется.
Ой-ё-ёй, спинушка моя, вся ровно отвалилася
Отец сидит, не двигаясь, на крыльце, а Колька срывает с корзины тряпицу.
Вишенье! Ура! Вишенье! Колька отправляет в рот горсть ягод и жует, хрустя косточками. Кисло-сладкий сок сводит скулы. Колька морщится, а рука снова тянется к ягодам, и пальцы выбирают самые крупные и самые спелые. Он набирает новую горсть и подскакивает к отцу.
Папка! Ты посмотри какие! И садится рядом на ступеньку.
Отец берет ягоду, бросает в рот и катает на зубах пробует.
Где брали?
А за согрой, возле Черной ляги наткнулись. Как усыпано кем Катюшка с Польшей тоже по ведру набрали. Еле приперли. Да груздишек перед этим наломали. Упластались ноги не дёржат.
На хрена они тебе, эти грузди-то! Ходи за ними, ломай спину-то! Отец выплевывает вишневую косточку. Колька и мать разом взглядывают на него, Колька испуганно, мать растерянно.
Вот-вот, да ты чё боронишь? А зимой-то чё ись?
Доживем ли до зимы-то, неизвестно! А то, может, соберемся да мотанем к чертовой матери, пропади оно все пропадом!
Вот-вот-вот, да ты чё засобирался?! Стряслось ли, чё ли, што-нить?
Отец опускает подбородок на грудь. На небритых щеках его ходят желваки. Мать молчит, потом испуганно вскрикивает:
Ваня!.. Што стряслось?! Ты чё молчишь, не сказываешь?! Мать поддерживает руками узелок запона с груздями, будто боится, что он развяжется сейчас сам собой и грузди посыплются на землю.
Отец поднимает голову. Между бровями над переносьем появилась глубокая складка, глаза почти ушли под брови, смотрят зло, губы крепко сжаты.
Догоняет меня щас, перед самой деревней уж, Аркаша Безуглов на ходке.
Это новой бригадир?
Ну да! Лошадь придержал, приглашает: садись. Сел. Он тронул. Молчит. Потом, как обухом по голове: Иван, говорит, Артемьевич, правление приняло решение единоличных коров в деревенский табун не пускать! Это, значит, нашу да Коли Иванова, Ивана Щукина да Петра Синицына в опчем всех, кто на лесозаводе работает Я ему: какой я вам единоличник? Я рабочий! Плотничаю! Нет, свое: раз в колхозе не робишь, не имеешь права пасти корову на колхозной земле!.. Как так не имею?! А на какой имею?! Он на меня зыркнул, шары сразу в сторону: на какой, говорит, хошь, гоняй туда, где работаешь Я ему: да я же здесь живу! Он свое: здесь земля колхозная!.. Колхозная?!