Давай на часы меняться, сержант?
Керим сделал вид, что ничего не слышал.
Придачу дам, видать, очень глянулся штурману нож. Смотри, какой портсигар клевый!
Нельзя, качнул головой Керим. Дедушка говорил: «С конем и ножом мужчина не расстается». Его мне дедушка подарил, когда я в армию уходил. А ему его отец.
Семейная реликвия вроде?
Да. И вообще в наших краях подаренное не дарится, не обменивается и не продается.
Жаль Эти часы мне, между прочим, тоже отец подарил, идут как хронометр.
А ну покажи, заинтересовался Абдулла. Часы так себе, «цилиндрушка», до «анкера» им далеко, на базаре полсотни дадут и то спасибо. А ну портсигар Э-э, да он у тебя самоварного золота, хоть и весом с килограмм. Не дури парню голову, у него нож чистой дамасской стали, старинный, музейный, можно сказать, а ты ему всякое барахло предлагаешь.
Тебе бы, Сабиров, не штурманом на бомбардировщике летать, а в ломбарде служить, огрызнулся штурман «тройки», во всем выгоду ищешь, как лавочник дореволюционный.
Задетый за живое, он вырвал из рук Абдуллы часы и портсигар и отошел, ворча. Абдулла же, нисколько не обидясь, растянулся на койке, подложив руки под голову. В землянке дружно поддержали Назара Быстрова, запевшего «На позицию девушка провожала бойца».
Наступила весна. Керим и его друзья вели отсчет дням по боевым вылетам, по количеству бомбовых ударов и по числу сбитых «мессеров» этих тоже было немало.
Однажды, когда «девятка» вернулась с задания, ее встретили хмурые технари, и по их виду можно было догадаться, что произошло несчастье.
Кто не вернулся? спросил моториста Гусельников.
«Шестерка», ответил тот. В воздухе, говорят, взорвался, в бензобак, видать, попало.
Сердце Керима больно сжалось погиб первый боевой друг, погиб Назар Быстров, не услышишь больше переборов его аккордеона, замолчала навсегда «консерватория».
В придорожной луже отражались облака, обгоревшие ветви берез. Воробьи прыгают на своих ножках-спичках, чирикают, выясняют отношения, туалет наводят плещутся в луже. Замутили ее, исчезли облачка, исчезли обгорелые ветки, но они снова появятся и облака, и ветви, потому что корни у берез уцелели, живые корни, а вот Назара с ребятами не оживить
В землянке тихо. Не то что шуток, громкого слова не слышно все переживают случившееся. На кровати Керима лежит письмо. В другое время он кинулся бы к нему с радостным криком, а сейчас не до воплей, из души сукровица сочилась.
Он снял ремень с кобурой, стащил комбинезон и лишь после этого развернул исписанный листок.
О чем добром сообщают? полушепотом поинтересовался Гусельников.
Сын родился! не сдержал невольной улыбки Керим.
Первый?
Первый!.
Поздравляю от души!
Спасибо, друг! Той же радости и тебе желаю дождаться.
Мне еще бабушка надвое сказала.
Ничего! Все будет хорошо, все сбудется!
О чем вы? полюбопытствовал Абдулла и, узнав, крепко стиснул ладонь Керима своими тонкими, немужскими, но неожиданно сильными пальцами. Ребята! У Керима сын родился!
Этот крик был некстати, Керим рассердился на Абдуллу. Но в землянке восприняли новость как событие, разрядившее тягостную обстановку, к Кериму стали подходить, поздравлять, жать руку. Показалось даже, что в землянке просторнее стало, ведь такая новость приходила сюда впервые.
Славяне, признавайтесь, кто еще отцом именуется? Руки, руки поднимайте! Раз, два, три шесть Кто еще? Значит, шестерка отцов у нас.
Но слово «шестерка» напомнило о свежей потере,
и опять потускнели оживившиеся было лица. Однако на сей раз молчание тянулось недолго.
Как назовешь? спросил Гусельников.
У нас есть традиция называть новорожденного сына именем лучшего друга, ответил Керим. Не сердись, Николай, но первым другом в полку был для меня Быстров. Он и к летному делу меня приобщил, из технарей помог выбраться. Точнее даже не из технарей, в БАО я был. Так что в память о нем назову сына Назаром. Сегодня же письмо напишу. Думаю, ни дедушка, ни жена возражать не станут, такие имена и у нас, у туркмен, в обиходе. Не обижайся, Николай.
Правильно, сказал Гусельников. Обижаться мне не с чего. Пусть фашисты думают, что убили Назара, а он, оказывается, живой, в далеких Каракумах солнышку радуется.
Полку дали задание: уничтожить узловую станцию, на которой скопилось много вражеских эшелонов. На задание Пошло самое боевое звено, руководимое полковником Брагиным. Их поддержали «Яки» и, самое главное, только что появившиеся штурмовики «Ил-2» «летающие танки», или, как их называли немцы, «летающая смерть».
Первым на цель спикировал самолет Брагина. Мелькнули черные капли бомб, полыхнуло в скопище эшелонов пламя взрывов. Маневр ведущего повторили «тройка» и «девятка», падали, словно вертикально поставленные косточки домино. Заградительный огонь был плотен, зенитки били как сумасшедшие, однако из пике самолеты вышли невредимыми.
Вторая атака! прозвучал в шлемофонах голос Брагина.
Самолеты легли на боевой разворот. Абдулла ахнул: летевший перед ними самолет вспыхнул белым облаком взрыва.
Кто? выдохнул в микрофон Гусельников.
«Тройка».
Сволочи!