«Да, размышляла Акгуль, дедушка прав, здесь именно тот Керим, который приезжал в ЗИСе на кош, которого обнимали мои руки в свадебную ночь, а пальцы, двигаясь в темноте по его лицу, запоминали каждую любимую черточку. А здесь нужно лицо повзрослевшее, лицо героя, лицо мужчины, сражающегося с фашистами, и я сделаю его!»
Самолета я не знаю, пожаловалась она свекру, не выходит у меня.
Немножко так, осторожно, чтобы не обидеть сноху, согласился Атабек-ага. Мы поищем картинку самолета.
Акгуль оживилась.
Хочется, чтобы при взгляде на него каждый человек почувствовал ту невыносимую боль, которую ощущал Керим, когда сжимал в руках колючее железо!
Да, дочка, ему было больно очень больно, однако он держал потому что не мог поступить иначе Картинку самолета мы добудем
Ты что-то еще хочешь сказать, дедушка?
Да так, мысли, стариковские, может, и неправильные
Скажи.
Думается так: нужно ли другому человеку чувствовать боль героя?
Почему же не нужно?
Боль не вдохновляет. Она вызывает сочувствие, даже ответную боль у того, кто смотрит, может кровь на пальцах показаться, а по моему стариковскому разумению, подвиг должен сиять как солнце и вдохновлять другого человека тоже на подвиг. Так я думаю.
Акгуль долго молчала. Потом прошептала:
Мне боль его больна, дедушка не подвиг. Когда хлопок собираю, коробочки пальцы колят, иной раз до крови, а я думаю: «Каково же Кериму моему было, когда он в подбитом самолете израненными руками тягу держал, если мои руки сами от коробочек отдергиваются и боль с кончиков пальцев в сердце перемещается?»
Атабек-ага вздохнул. Ему захотелось обнять Акгуль, как сына, крепко прижать ее к груди. По делать так, к сожалению, было нельзя не полагалось.
Полк стоял в каре на плацу. Полковник Брагин говорил:
Знаю, что все вы вымотались до предела с этой передислокацией, все ожидаете отдыха, но отдыха, к сожалению, не будет, настраивайтесь на полоты. Не дает нам передышки враг, и мы не должны давать ему передышки. Обстоятельства требуют, чтобы мы находили у себя второе и третье дыхание. Ну а у кого сил недостанет
После войны отдохнем, товарищ полковник! выкрикнули из строя.
Это был голос Гусельникова. Его поддержали еще несколько голосов. Лицо Брагина просветлело, Конечно, он был уверен, что возражений не услышит, и все же нужные слова всегда поднимают настроение. Брагин подошел ближе к Гуселышкову. И майор Онищенко подошел.
Как твои руки, сержант? Зажили?
Как ствол шелковицы, товарищ майор! бодро ответил Керим. Хоть дутар из них делай.
А разве музыкальные инструменты у вас из шелковицы делают?
Так точно! Из отборной тутовой древесины.
Это хорошо, что вы поправились и чувствуете себя на боевом взводе, улыбнулся комиссар, дел предстоит много.
После команды Брагина экипажи побежали к своим самолетам, накрытым сетями и лапником, стали быстро сбрасывать маскировку. Взвилась зеленая ракета, вычертив в воздухе дымную трассу, самолеты один за другие стали взлетать.
У каждого свои мысли. Керим вспоминает Торанглы и дедушку, который целится из своей одностволки в блудливого шакала, утянувшего курицу. А Керим вот так же к своему «шкасу» прильнул не вынырнет ли внезапно вражеский «мессер». Интересно, чем занимается сейчас Акгуль? Зимой в колхозе работы мало, однако время военное, сложа руки наверняка не сидит, чем-нибудь занимается. Может, рукавички или носки для фронтовиков вяжет?
У Гусельникова мысли с Розией лицо ее вспоминает, волосы русые, руки теплые и мягонькие. А у Абдуллы на уме полковничье звание. А что? Полковник Сабиров! звучит! И тут же наметанный глаз фиксирует изменившуюся обстановку.
Истребители справа!
Это наши, «Яки», успокаивает Гусельников.
Настроение у экипажа «девятки» боевое. Тем более что приятно сознавать: летишь не в одиночестве, а под надежной охраной. И самолет новенький, отличный. Первый вылет.
«Пе-2» продемонстрировал свои отличные боевые качества и не испортил настроения экипажу. Отбомбились хорошо, прицельно, вернулись благополучно, без происшествий.
Вечером из землянок доносились взрывы смеха вперемежку с музыкой
это Назар Быстров, стрелок-радист с «шестерки», показывал свое мастерство. Вообще у них в «шестерке» все с музыкальным слухом: штурман Вася Самоваров лихо играет на губной гармошке; командир, плечистый светловолосый богатырь белорус Геннадий Холмич, признанный бас; ну а Назар на все руки: и на аккордеоне, и на гитаре, и даже на ложках марш отстучать может. Их экипажу даже прозвище подходящее дали «консерватория». Но не только этим отличались, они были одним из лучших экипажей в полку.
Керим, пользуясь свободной минутой, сел за письмо. Он описывал, как они в Казани и Кокушкине посетили ленинские места, как побывали в гостях у Абдуллы, и Николай, кажется, втрескался в Розию, как им дали новый преотличный самолет, на котором они собираются закончить войну в самом берлинском логове фашистского зверя, как сегодня впервые
Но тут хрустнул графит, и Керим достал дедушкин подарок нож, чтобы очинить карандаш.
Подошел штурман «тройки», поглядел, посвистывая сквозь сжатые губы, предложил: