Но вы сами как думаете?
Miché, ответила она, подняв полные слез глаза и снова опустив их, прежде чем заговорить.
Думаю, что ей одиноко.
Вы так думаете?
Она кивнула.
Видите ли, мадам Карраз, сказал он. Если так, то нельзя держать ваш дом запертым. А я, мадам, сделал одну ошибку.
Oh non, miché!
Сделал. Не могу я быть опекуном вашей дочери.
Мадам Дельфина смотрела на него с удивлением и испугом.
И никто не может, кроме одного.
Кого, miché?
Бога.
Ах, miché Виньвьель! Она взглянула на него с мольбой.
Но я вас не оставлю, мадам Карраз, сказал он.
Глаза ее снова наполнились слезами. Она качнула головой, слеза скатилась, она закусила губы, улыбнулась, но вдруг закрыла лицо руками, села на скамью и затряслась от рыданий.
Вы понимаете, о чем я, мадам Карраз?
Нет, она не поняла.
Я о том, что опекун вашей дочери должен найти ей мужа, и это никто не может, только Господь. Но, мадам, скажу, что буду делать я.
Она встала. Он продолжал:
Идите и откройте ваш дом. Я найду мужа для вашей дочери.
Мадам Дельфина была существом беспомощным и робким. Но тут глаза ее выразили негодование. Мсье Виньвьель протянул руку, дотронулся до ее плеча и сказал все так же ласково и отнюдь не настойчиво:
Белого человека, мадам. Да, это можно, я знаю. Белого джентльмена, мадам. Доверьтесь мне. Я его приведу. Только отворите ваш дом.
Мадам Дельфина, опустив глаза, мяла в руках платок.
Он повторил свое предложение.
Но сначала ви прийдет один? спросила она.
Если вы так хотите.
Она снова доверчиво на него взглянула. Это и был ее ответ.
Пойдемте, сказал он ласково. Я хотел послать немножко дичи для вашей девочки.
Они пошли. Мадам Дельфина так ободрилась, что решилась сказать, хотя и краснея:
Miché Виньвьель, отец Жером может вам кого-нибудь указайт.
ГЛАВА XI
Лицом к лицу
Оказалось, что дом мадам Дельфины не сожжен и не разграблен.
Ах, ma piti sans papa! Бедная ты моя сиротка без отца! Старая шляпка повисла у нее за плечами, держась на лентах; из корзинки, которую она принесла, выпали «немножко bécassines-de-mer», зелень и суповая кость. Ma piti! Поцелуй меня, поцелуй!
Ну какие же новости? Хорошие или плохие? в который уж раз спрашивала девушка.
Ну какие же новости? Хорошие или плохие? в который уж раз спрашивала девушка.
Dieu sait, ma chére, ma pas conné. Один Бог знает, милая, а я не знаю.
Мать опустилась на стул, спрятала лицо в передник и заплакала. Потом попыталась улыбнуться и заплакала снова.
Где ты была? спросила ласково дочь. Она развязала у матери ленты шляпки. И о чем плачешь?
Ни о чем, голубка, ни о чем. Просто я дура.
Глаза дочери наполнились слезами. Мать сказала, глядя ей в лицо:
Нет, право, ни о чем.
Качая головой, она сказала медленно и с глубоким чувством:
Miché Виньвьель лучший, самый лучший человек на всем Божьем свете!
Оливия придвинула стул, села рядом с матерью, взяла маленькие желтые ручки в свои, белые, и нежно заглянула ей в глаза. Мадам Дельфина не могла устоять; надо было сказать хоть что-то:
Это он прислал тебе дичи.
Девушка немного отстранилась. А маленькая женщина отвернула лицо, на котором мешались улыбка и слезы; и обе засмеялись, а Оливия тут же нежно ее поцеловала.
Это еще не все, сказала она. И ты мне скажешь.
Да, ответила мадам Дельфина. Дай только успокоюсь.
Но она не успокоилась. Позже она робко предложила Оливии нечто необычное: убрать покрасивее их давно не убранную гостиную. Оливия удивилась и встревожилась, но согласилась, а мать повеселела.
Работа закипела; началось то выколачивание, то перетаскивание, то перемещение вверх и вниз, те облака пыли, те запахи скипидара, пемзы, начищенной меди и шерстяных тряпок, которые сопровождают émeute[23] хозяйки дома; но за этой работой на сердце мадам Дельфины становилось легче, и ее черные глазки сияли.
Хорошо, когда наведешь чистоту, правда ведь, хоть к нам никто и не ходит, сказала она к концу дня, входя в гостиную и наконец присаживаясь. Сама она надела свое лучшее платье.
Но Оливии в комнате не было. Мать окликнула ее и не получила ответа. Встревожась, она вышла в сад и увидела дочь на дорожке, которая вела к старой резной беседке. Оливия медленно приближалась; лицо ее было бледно и настороженно. Было что-то враждебное в ее взгляде и в дрожащем голосе, каким она спросила мать, взяв ее голову в обе свои руки:
Ah, ma mère, qui vini ci ce soir? Кто должен сегодня прийти?
Доченька, я только сказала, как хорошо навести
Но дочь настаивала с каким-то отчаянием:
Нет, ты скажи, кто должен прийти!
Голубка моя, придет наш друг miché Виньвьель, благослови его Бог.
Чтобы увидеть меня? воскликнула девушка.
Да.
О мама, что ты наделала!
Оливия, дитя мое! воскликнула несчастная мать и заплакала, ты ведь помнишь, miché Виньвьель обещал о тебе заботиться, когда я умру.
Дочь вошла в дом; но в дверях обернулась и, протягивая к матери руки, крикнула:
Как можно, ведь он белый, а я только бедная
Ax, chérie, ответила мадам Дельфина, схватив ее руки в свои. Вот тут и видно, что он лучший человек на свете! Он хочет помочь нашей беде. Жениха тебе найти.
Оливия резко высвободила руки, отстранила мать жестом и гордо выпрямилась, вся пылая негодованием, не находившим слов; но тут же горестно вскрикнула и, рыдая, опустилась на пол.