Осторожнее, не поцарапайте. Не копеечная вещь. Полированная, вертится около них кладбищенский сторож Василий Мотыльков.
Вскоре надгробие сгружают у дома Мотылькова. Надпись залеплена газетой.
Тумбочку под телевизор приобрел, разъясняет он выглядывающим из окон соседям. Импортная. Не то малайская, не то костариканская. Под мрамор сделана. По последней моде.
Где брали? загораются соседи.
В свободную продажу они не поступают, выкручивается. Василий. Знакомый устроил.
Памятник обосновывается в квартире Мотылькова. Он ставит на него телевизор «Рекорд» и обмывает приобретение в кругу друзей
Проходят месяцы. Квартира Мотылькова становится похожей на уголок кладбища Василий сидит на могильных камнях, ест на них бульоны, шинкует капусту, заполняет счета за пользование коммунальными услугами и прочее. Два особо устойчивых памятника подпирают пружинный матрац, образуя редкое по красоте ложе.
Но наступает знакомое Мотылькову пресыщение. До кладбища он работал на мясокомбинате и был уволен за расхищение колбасы. Вспоминает: когда от колбасы появлялась икота, он переходил на окороки, затем на другую продукцию.
Кладбище ассортиментом не радует. Сразу не сообразишь, на что перейти. Кругом одни могилы.
А не крас-ь Мотыльков не может. Знаменитый лжеученый Чезаре Ломброзо, я думаю, причислил бы его к типу «преступного человека», который не в силах совладать с преступными наклонностями
От скуки Мотыльков собирает на могилах букет цветов. Ассорти садовые, полевые, бумажные. Идет на свадьбу к знакомому, дарит невесте. Невеста истерически взвизгивает, а жених выкидывдет Мотылькова вместе с кладбищенским букетом за дверь..
Тогда Василий спирает венок. Преподносит его брату-студенту. победителю институтских соревнований по боксу. Вместе с лентой. Брат ленту разворачивает и говорит: «Это мне лет через сорок понадобится. Отнеси, Василий, на место и прекрати безобразничать. Стыдно за тебя!»
Мотыльков между тем переключается на ограды.
Ограды разные: у одной сверху пики, у второй шарики, у третьей завитушки. Прямо глаза разбегаются. Таскает их Мотыльков, таскает и не может остановиться. Боится какой-нибудь вид ограды упустить. И, наконец, доставляет последнюю. Но она оказывается неразборной и в квартиру не лезет. На свое счастье, Василий сталкивается во дворе с приятелем, который режет автогеном трубы. Дает ему трешницу, тот делит ограду на четыре части и помогает запихнуть в квартиру.
Намаявшийся Мотыльков по-пластунски пробирается меж оград, памятников и венков в гостиную. Садится с бутылкой водки напротив памятника Елизавете Карловне и включает телевизор. Идет репортаж с мясокомбината. На экране возникают гроздья сосисок, лоснящиеся бока мясных туш.
Василий смотрит на экран и со злостью думает: «Эх вы, люди! Уволили за украденный круг колбасы! А я теперь покойничков обираю, и они молчат. Распродам уворованные ограды, памятники и венки огребу кучу денег Плевал я на ваш мясокомбинат!»
Мотыльков наливает полный стакан водки и выпивает за свой кладбищенский уголок.
БЕЗ МАТЕРИНСКОЙ ЛАСКИ
Сон моя страсть. Люблю уютно свернуться калачиком под верблюжьим одеялом и окунуть голову в теплый омут пуховой подушки. Не люблю высовывать ноги из постели. Намыкаешься на прохладном полу, пока отыщешь тапочки.
Вчера будит меня маманя. Пять раз называет по имени. Три раза толкает в бок. Роняет стул.
Открываю один глаз. Маманя показывает будильник.
Уберите, говорю, маманя, будильник. Пока я не искромсал его на мелкие запчасти. И не орите. Сам знаю, как меня зовут. И не толкайтесь. А то сделаю во сне инстинктивное движение зашибу. И не швыряйте стулья. Они нынче хрупкие.
Сказал и нырнул под одеяло.
Маманя подходит к ногам. Щекочет ступни, желая пробудить меня. Но доставляет удовольствие.
Пятки, маманя, не забудьте пощекотать, окончательно раскисая, мурлычу я под одеялом.
Она сдергивает одеяло.
Не ожидал от вас такого коварства! кричу я, дрожа от холода. Верните одеяло.
Не верну. Опоздаешь на работу.
Еще пять минут, умоляю маманю.
Хорошо, только не больше, сдается она и возвращает одеяло.
Уютно сворачиваюсь калачиком.
Но маманя начеку. Одеяло снова в ее руках.
Пять минут не прошло, выдавливаю я сквозь зевоту. Взгляните на часы.
Десять прошло, строго говорит маманя. Вставай.
Заладили: вставай да вставай. Я вам не ванька-встанька. Я, между прочим, ваш сын. Могли бы хоть по утрам проявлять материнскую ласку.
Если сию минуту не вылезешь из постели, окачу холодной водой, угрожает маманя.
При упоминании о холодной воде меня передергивает. Я спускаю ноги с кровати и разыскиваю тапочки. Передвигаюсь нетвердо, опершись на маманю. Словно после снятия гипса с коленного сустава.
Протираю мокрой ладонью глаза и плетусь на кухню. Пригреваюсь над сковородкой с яичницей.
Причитаю:
Не хочу на работу. Там нет кровати. Одни столы. Восемь часов сидения. Как в общем вагоне.
Опаздываешь на пять минут.
Рыдаю:
Там клиенты! Одному пиджак перекосил, другому брюки. А третий приходит ежедневно в испорченном мною костюме и живым укором торчит в мастерской. Сегодня по его жалобе приедет комиссия