Я даже не могу при даме рассказать, я лучше расскажу одному господину Аверченко. Он писатель, так он сумеет как-нибудь в поэтической форме дать понять. Ну, одним словом, скажу, что самый простой красноармеец иногда от крылечка уходит куда-нибудь себе в сторонку. Ну, так вот, эта комиссарша никуда не отходит и никакого стеснения не признает. Так это же ужас!
Он оглянулся.
Повернем немножечко в другую сторону.
А что насчет нас слышно? спросила я.
Обещают отпустить. Только комиссарша еще не высказалась. Неделю тому назад проезжал генерал. Бумаги все в порядке. Стала обыскивать нашла керенку: в лампасы себе зашил. Так она говорит: «На него патронов жалко тратить Бейте прикладом». Ну, били. Спрашивает: «Еще жив?»
«Ну, говорят, еще жив». «Так облейте керосином и подожгите». Облили и сожгли. Не смотрите на меня, смотрите на дождик мы себе прогуливаемся.
Сегодня утром одну фабрикантшу обыскивали. Много везла с собой. Деньги. Меха. Бриллианты. С ней приказчик ехал. А муж на Украине. К мужу ехала. Все отобрали. Буквально все. В одном платье осталась. Какая-то баба дала ей свой платок. Не известно еще, пропустят ее отсюда или Ой, да куда же мы идем! Вертайте скорей!
Мы почти подошли к насыпи.
Не смотрите же туда! Не смотрите! хрипел Гуськин. Ой, вертайте скорее!.. Мы же ничего не видали Идите тихонько Мы же себе гуляем. У нас сегодня концерт, мы же гуляем, убеждал он кого-то и улыбался побелевшими губами.
Я быстро повернулась и почти ничего не видела. Я даже не поняла, чего именно не надо было видеть. Какая-то фигура в солдатской шинели нагибалась, подбирала камни и швыряла в свору собак, которые что-то грызли. Но это было довольно далеко, внизу, у насыпи. Одна собака отбежала, волоча что-то по земле. Это все было так мгновенно Мне показалось, что волочит она наверное показалось волочит руку да, какие-то лохмотья и руку, я видела пальцы. Только ведь это невозможно. Ведь нельзя же отгрызть руку
Помню холодный липкий пот на висках и у рта и судорогу потрясающей тошноты, от которой хотелось рычать по-звериному.
Идемте, идемте!
Аверченко ведет меня под руку.
Ведь хозяйка предупреждала, хочу я сказать, но не могу разжать зубы и ничего не могу выговорить.
Мы попросим горячего чая! кричит Гуськин. И мигрень живо пройдет. От холодного мигрень всегда проходит. Что?
Когда мы подошли к дому, он шепнул:
Актрисам нашим ни о чем ни полслова. Все равно, если даже очень громко завизжать, так новый строй наладить не успеют нам утром надо уезжать. Что-о?
Гуськина «что-о?» не означает вопроса и ответа не требует. Это просто стиль и риторическое украшение речи. Хотя иногда казалось, что в Гуськине два человека: один говорит, а другой с удивлением переспрашивает.
Дома застали мирную картину: лампа, самовар. Одна из актрис поит молоком свою собачку, другая репетирует какой-то монолог для вечера.
Что же, однако, я буду читать? Какая у нас будет аудитория? Робеспьер говорил, что все «светлые личности, сбросившие вековые цепи», каторжники, что ли? И вдобавок «глубокие ценители и знатоки искусства». Какого искусства? Аверченко решил, что «блатной музыки».
Что же читать?
Надо читать нежные стихи, решила Оленушка. Поэзия облагораживает.
А я все-таки лучше прочту сценку в участке. Не так благородно, зато роднее, сказал Аверченко.
Оленушка спорила. Она на гастролях в западном крае читала мою «Федосью». «Ходила Федосья, калека перехожая» и т. д. (вещь очень актерами любимая и зачитанная).
И вот, представьте себе, в антракте забежал ко мне за кулисы один старый иноверец, совсем простой, и со слезами говорил: «Милая госпожа артистка, ну прочтите же еще раз про эту Морковью».
Ведь там же про Христа говорилось, пламенно убеждала Оленушка, иноверцу, наверное, это было неприятно, а все-таки это его растрогало.
Милая Оленушка, сказала я. Вашего «иноверца» здесь, наверное, не будет. Читайте лучше что-нибудь про аэроплан или про жареную баранину
В сенях раздался восторженный голос Робеспьера.
Я вышла из комнаты.
Пора отправляться на знаменитый концерт.
Как одеться? Вопрос серьезный. Думали, думали решили надеть блузки и юбки.
Если наденем что-нибудь понаряднее наверное, ограбят, сказала актриса с собачкой.
мы.
Гуськин смущенно отворачивался.
Да поет он действительно, как мать родила.
Гуськин, объясните нам, кто это и почему он вдруг запел?
Тсс-с
Гуськин оглянулся.
Тсс-с Почему запел?.. Нитки везет на Украину. Тут всякий запоет!
Певец закончил такой фальшивой нотой, что нарочно не выдумаешь. И вдруг публика заревела, захлопала. Понравились «Орлы».
Певец выскочил снова, запаренный и счастливый.
Ну! Сделал себе свои нитки?
Гуськин заложил руки за спину.
Что-о?
«Что-о» было формой риторической.
Публика хлопала от души, долго и громко.
Браво! Браво!
И вот справа, сверху, где помещались не то ложи, не то сеновал, слышу несколько голосов негромко, но настойчиво выкликают мое имя.
Подняла голову.
Женские лица, такие беспредельно усталые, безнадежно грустные. Мятые шляпки, темные платьишки. Они перегнулись сверху и говорят: