Вы скоро? Здешняя молодежь уже два раза прибегала.
Хозяйка уходит. Я приоткрываю дверь, подзываю Гуськина:
Гуськин, скажите, все благополучно? Выпустят нас отсюда? шепотом спрашиваю я.
Улыбайтесь, ради бога, улыбайтесь, шепчет Гуськин, растягивая рот в зверской улыбке, как «L'homme qui rit» Улыбайтесь, когда разговариваете, может, кто, не дай бог, подсматривает. Обещали выпустить и дать охрану. Здесь начинается зона в сорок верст. Там грабят.
Кто же грабит?
Ха! Кто? Они же и грабят. Ну а если будут провожатые из самого главного пекла, так
они таки побоятся. Одно скажу: мы должны отсюда завтра уехать. Иначе, ей-богу, я буду очень удивлен, если когда-нибудь увижу свою мамашу.
Мысль была сложная, но явно неутешительная.
Сегодня весь день сидите дома. Выходить не надо. Устали и репетируют. Все репетируют, и все устали.
А вы не знаете, где сам хозяин?
Точно не знаю. Или он расстрелян, или он бежал, или он здесь под полом сидит. А то чего они так боятся? Весь день, всю ночь двери и окна открыты. Отчего не смеют закрыть? Почему показывают, что ничего не прячут? Но чего нам с вами об этом думать? И чего об этом рассуждать? Что, нам за это заплатят? Дадут почетное гражданство? У них тут были дела, такие дела, которые пусть у нас не будут. Этот заикаться стал отчего? Три недели заикается. Так мы не хотим заикаться, мы лучше себе уедем с сундучками и с охраной.
В столовой двинули стулом.
Скорее, репетировать! громко закричал Гуськин, отскочив от двери. Вставайте скорее! Ей-богу, одиннадцать часов, а они спят, как из ведра!
Мы с Оленушкой под предлогом усталости просидели весь день у себя Аверченко, антрепренер и актриса с собачкой приняли на себя беседу с вдохновенными «культуртрегерами». Ходили даже с ними гулять.
Любопытная история, рассказывал, вернувшись, Аверченко. Видите тот разбитый сарай? Рассказывают, что месяца два тому назад здесь большевикам пришлось плохо и какому-то ихнему главному комиссару понадобилось спешно удирать. Он вскочил на паровоз и велел железнодорожнику везти себя. А тот взял да и пустил машину полным ходом в стену депо. Большевик заживо сварился.
А тот?
Того не нашли.
Может быть это и есть наш хозяин?..
4
Мы забились в нашу «дамскую» комнату, туда же пришел и Аверченко. Точно по уговору, никто не говорил о том, что в настоящий момент больше всего волновало Вспоминали о последних московских днях, об оставленной компании этих последних дней. Ни о настоящем, ни о будущем ни слова.
Как-то поживает «высокий (ростом) покровитель»? Все ли еще живет сердцем или снова зажил умом, с ударением на «у»?..
Я вспомнила, как накануне отъезда зашла попрощаться к одной бывшей баронессе. Застала я бывшую баронессу за очень нетитулованным занятием: она мыла пол. Длинная, желтая, с благородно-лошадиным лицом, сидела она на корточках и, прижав к глазам бирюзовый лорнет, с отвращением разглядывала половицы. В другой руке деликатно, двумя пальчиками, держала мокрый обрывок кружева и брызгала этим кружевом на пол.
А вытирать я буду потом, когда мой валансьен высохнет
Вспоминали хлеб последних московских дней, двух сортов: из опилок, рассыпавшийся, как песок, и из глины горький, зеленоватый, всегда сырой
Аверченко взглянул на часы:
Ну вот, скоро и вечер. Уж пять часов.
Кажется, кто-то стукнул в окно, насторожилась Оленушка.
Под окном Гуськин.
Госпожа Тэффи! Господин Аверченко! громко кричит он. Вы должны непременно немножко пройтись. Ей-богу, к вечеру нужно иметь свежую голову для звука голоса.
Да ведь дождь идет!
Дождь маленький, непременно нужно. Это я вам говорю.
Он, может быть, хочет что-нибудь сказать, шепчу я Аверчекне. Выйдите вперед и узнайте, один ли он. Если Робеспьер с ним, я не выйду. Я не могу.
Больше всего я боялась, что мне придется пожать руку этому Робеспьеру. Я могла отвечать на его вопросы, смотреть на него, но дотронуться, чувствовала, что не смогла бы. Такое острое истерическое отвращение было у меня к этому существу, что я не отвечала за себя, не могла поручиться, что не закричу, не заплачу, не выкину чего-нибудь непоправимого, за что придется расплачиваться не только мне самой, но и всей нашей компании. Чувствовала, что физического контакта с этой гадиной не вынесу.
Аверченко показался за окном и поманил меня.
Не ходите направо, шепнула мне хозяйка в сенях, делая вид, что ищет мои калоши.
Идем посреди улицы, шепнул Гуськин. Мы себе гуляем для воздуха.
И мы пошли мерно и вольготно, поглядывая на небо да, все больше на небо, гуляем, да и только.
Не смотрите на меня, смотрите себе на дождик, бормотал Гуськин.
Огляделся, обернулся, успокоился и заговорил:
Я таки кое-что узнал. Здесь главное лицо комиссарша X.
Он назвал звучную фамилию, напоминающую собачий лай.
X. молодая девица, курсистка, не то телеграфистка не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая как говорится, ненормальная собака. Зверь, выговорил он с ужасом и с твердым знаком
на конце. Все ее слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает. А когда ночью у насыпи, то это уже не она. И ни в чем не стесняется.