Юань огляделся в пещере. Тут всё было устроено с умом и охотничьи опытом. Огромное полено, прислоненное к стене, медленно прогорая, не давало огню потухнуть, еда была в закрытом медном чане, спрятанная о зверей, ложе, ловко выбитое в скальной породе в глубине грота, было удобным, в глиняную чашу мерно стекала вода с источенного нароста. Этот человек умел выживать
Однако, что теперь делать? Если Цзиньчан прав, и ему, Бяньфу, удастся избежать преследования, то Золотая Цикада прав и в другом: лучше всего действительно
направиться в столицу. Там больше возможностей хоть как-то пристроиться. Золотая Цикада издевательски намекнул, что он наивный неопытный глупец, не знающий жизни. Юань вздохнул. Он и тут не так уж и неправ. Что он умел и что знал? Он мог стать охранником, стражником в городской гвардии, или пойти в армию. Он владел оружием и больше ничем. Ну и куда тогда деваться?
В любом случае, решил он, надо воспользоваться тем, что послало ему Небо: возможностью безнаказанно уйти отсюда. А для этого нужно подняться на ноги. Быстро поправиться и прийти в себя!
На следующую ночь, в начавшееся полнолуние, появился Цзиньчан. Он был мрачен и насуплен. Коротко спросил о его здоровье. Юань ответил, что раны затянулись, ему куда лучше.
Что-то случилось? спросил он, заметив угрюмость пришедшего.
Золотая Цикада с досадой передернул плечами.
Ничего, кроме предвиденного. Вернулся отец, узнал о гибели Цзиньжо, расстроился. Приступили к похоронам, а тут люди отца на волчьих тропах нашли одежду братьев. Я завернул в неё свинину, и волки растерзали халаты в хлам. Папаша слёг, рыдал, как баба. Даже мне стало не по себе. По счастью, отец сумел быстро заглушить мой сентиментальный порыв, завизжав, что Небо отняло у него всё лучшее, оставив ему лишь ничтожного последыша. Этого хватило, чтобы привести меня в чувство.
Как можно сказать такое о сыне? Отец не любит тебя?
Что толку это обсуждать? Он любил старших сыновей и потакал им во всем. Он видел, что братцы превратили моё детство в преисподнюю, в сравнении с которым царство Яньвана могло показаться Небом. Их жестокость обрекла меня на ночи страха и отчаяния, каждый их взгляд был ударом плетью, каждое слово градом унижений, словно я был тенью, недостойной стоять рядом с ними, сынами войны! Отец же смотрел на их забавы с улыбкой, даже советовал им отрабатывать на мне удары.
Юань закусил губу и молчал. Да, он всё понял правильно. Золотая цикада лениво продолжал.
Нет, я не жалуюсь. Мое кунфу сегодня куда лучше того, что было у них: они только и умели, что махать мечом, а я цикадой могу слиться с деревом, обезьяной забраться по отвесной скале, змеёй ужалить исподтишка и ночным призраком раствориться в тумане. Если разобраться, всему этому я обязал им. Просто горько немного Цзиньчан потряс головой, точно пытаясь отогнать дурные мысли. Потом вынул из рукава «Глаз Будды» А этот шарик оказался ещё опаснее, чем я думал. Он чернеет в руке и помогает видеть то, что и видеть-то не стоит.
Чернеет? удивился Юань. А этот побелел, точнее, стал мутноватым и белёсым, точно дымом наполнился.
Золотая Цикада бросил на него удивлённый взгляд.
Белым дымом? А ну-ка покажи.
Юань протянул ему камень. Цзиньчан повертел его в руке, потом замер, сжимая шарики в ладонях, превратившись в медитирующего Будду и точно окаменев. Юань воспользовался этим временем, чтобы переодеться в принесенную Цзиньчаном одежду. Вечером он выбрался из пещеры к реке, выкупался, с радостью заметив, что раны почти затянулись, и теперь с удовольствием ощутил прикосновение к телу свежевыстиранной ткани. От неё пахло домом, тёплым очагом, заботливыми руками женщины
Цзиньчан, наконец, оттаял и поднялся.
Да, я глупец. Когда смотришь на мир одним глазом, картинка всегда будет немного перекошенной и неполной. Эти камни сложнее, чем я думал, он сложил их в шкатулку и захлопнул крышку. На рассвете выдвинемся в Чанъань. За день доберемся, к вечеру будем в городе.
К вечеру? Тут же двести ли!
Ну да, и что?
Но у нас нет лошадей!
Почему нет? удивился Цзиньчан. Есть, и один жеребец, по-моему, ваш. Он пасся в урочище Синих трав. Видимо, перемахнул через стену во время пожара. Я подрезал ему обгоревший хвост и привёл на постоялый двор моего приятеля Лу Хуана, на выезде из города. На нём и поедешь.
Юань тяжело вздохнул. Неужели его Сяолун жив? Из их шести лошадей только он мог прыгнуть на половину чжана.[1] Стена была выше, но испуганное животное могло и перескочить ограду: ведь загнанная в угол кошка превращается в тигра, и курица становится коршуном
Но как ни странно, отъезд дался Юаню легче, чем он ожидал. Раньше ему казалось, что он просто не может оставить эти места, где родился и вырос, где оставались родные могилы, но теперь покидал их почти без сожалений. Близких похоронят на крохотном фамильном кладбище уже без него. Когда-нибудь он, может быть, и вернётся на дорогие могилы, но пока об этом надо забыть. Цзиньчан прав: ему надо начинать жить своим умом, опираясь только на себя
Нечего привязываться к гробам.
________________________________