главное: надо признать то, что для того,
Пускай исчезнет прежде всего это искусственное деление: народ и не народ, интеллигенция будет учиться не в маленьком классе, у маленького учителя, а вместе в миллионном классе у великого векового учителя, и будет учить не десяток приготовленных студентов в маленькой аудитории, а миллионы всех читающих. Эта-то общность учения и будет главным ручательством его существенности, будет проверкой, откидывающей все ложное, искусственное, временное» (25, 523528; курсив Толстого. В. Р.).
На совещаниях были обсуждены организационные и финансовые вопросы, связанные с учреждением издательства «Посредник». Все намеченные к изданию книжки должны были получить одобрения Толстого.
Земский деятель Р. А. Писарев после одного из таких совещаний писал В. Г. Черткову:
«Толстой продолжает находиться в том же живом настроении, и возвратившись из деревни он с большим еще интересом относится к вопросу об издании доступных для грамотного люда книг. Он задается издавать такого рода книги, которые имеют вечное, мировое значение, и при этом не имея в виду лишь один народ, но вообще всех, исходя из той точки зрения, что эти творения должны быть читаны всеми и одинаково для всех будут понятны» (25, 876).
Казалось бы, замысел ясен, благороден, просветительство неказенное, разум, так важный для просвещения, торжествует, и все же есть то, что настораживает.
Во-первых, главный ограничитель одобрение Толстого. Самобытный писатель, самобытный мыслитель, самобытный просветитель. Особый эстетический вкус, а потому
многое из того, что являло собой подлинное художество, осталось за рамками издательской деятельности. Но справедливости ради надо сказать, что здесь господствовал не только указующий перст Толстого, но и ощущалась твердая рука догматика В. Г. Черткова, руководившего «Посредником» с 1884 по 1997 г. Именно он воспротивился напечатать в «Посреднике» пять сказок М. Е. Салтыкова-Щедрина. И это после того, как Лев Толстой в начале декабря 1885 г. обратился к Щедрину с просьбой поддержать деятельность молодого издательства.
«Очень был рад случаю, дорогой Михаил Евграфович, хоть в несколько официальной форме выразить вам мои искренние чувства уважения и любви
Пишу вам о деле вот каком: может быть, вы слышали о фирме Посредник и о Черткове. Письмо это передаст вам В. Г. Чертков и сообщит вам те подробности об этом деле, которые могут интересовать вас. Дело же мое следующее: с тех пор, как мы с вами пишем, читающая публика страшно изменилась, изменились и взгляды на читающую публику. Прежде самая большая и ценная публика была у журналов тысяч 20 и из них большая часть искренних, серьезных читателей, теперь сделалось то, что качество интеллигентных читателей очень понизилось читают больше для содействия пищеварению, и зародился новый круг читателей, огромный, надо считать сотнями тысяч, чуть не миллионами. Те книжки Посредника, которые вам покажет Чертков, разошлись в полгода в ста тысячах экземпляров каждая, и требования на них все увеличиваются. Про себя скажу, что, когда я держу корректуру писаний для нашего круга, я чувствую себя в халате, спокойным и развязным, но когда пишешь то, что будут через год читать миллионы и читать так, как они читают, ставя всякое лыко в строку, на меня находит робость и сомнение. У вас есть все, что нужно сжатый, сильный, настоящий язык, характерность, оставшаяся у вас одних, не юмор, а то, что производит веселый смех, и по содержанию любовь и потому знание истинных интересов жизни народа. В изданиях этих есть не направление, а есть исключение некоторых направлений. Но я напрасно говорю это. Мы называем это так, что мы издаем все, что не противоречит Христианскому учению; но вы, называя это, может быть, иначе, всегда действовали в этом самом духе, и потому-то вы мне и дороги, и дорога бы была ваша деятельность, и потому вы сами всегда будете действовать так. Вы можете доставить миллионам читателей драгоценную, нужную им и такую пищу, которую не может дать никто, кроме вас» (63, 307308).
Второе, что может вызывать чувство раздраженности, это часто встречаемая установка на «должен» и нивелировка читателя. Книги «должны быть читаны всеми и одинаково для всех будут понятны».
Есть и третий грех в постановке проблемы «Книга и читатель» заданная тенденциозность, которая в итоге лишает человека права выбора.
Спорным может показаться и сам подход к тексту его подгон под восприятие массового читателя: вольное обращение с переводной литературой, изъятие из отечественных текстов мест, якобы не понятных читателю, сокращение текстов. Такая позиция редакции во главе с Чертковым отшатнула от «Посредника» многих видных писателей. Крайне скудно была представлена и поэзия. Видимо, друзья Толстого, зная его скептическое отношение к ней, пытались угодить ему.
Толстой не мог не видеть этих недостатков. В письмах к друзьям, деятелям, занимавшимся делами «Посредника», он не раз обращался с просьбой, пожеланиями преодолеть узость издательской позиции.