Она наконец взглянула на него. Глаза ее были скрыты темными очками, поэтому и выражения лица он не растолковал.
Я же с ними не трахалась. Мы просто разговаривали.
И о чем же?
Ни о чем.
Дав этот исчерпывающий ответ, она встала, направилась к дому и скрылась за дверью. За целую неделю все их разговоры укладывались в три фразы, не больше. Ее злость походила на тефлоновое покрытие, порой она проглядывала сквозь боль и смятение, но разве что на миг. Мара пряталась внутри своей злости, маленькая девочка в оболочке подростка, и как пробиться через этот панцирь, Джонни не знал. За это всегда отвечала Кейт.
В ту ночь Джонни, закинув руки за голову, без сна лежал на кровати и пялился в потолок, на ленивые лопасти вентилятора, пощелкивающего при каждом обороте. Жалюзи на двери тихо шелестели от ветра.
Джонни не удивился,
по местному времени Джонни взял телефон и набрал номер.
Привет, Билл, поздоровался он, когда на другом конце ответили, ты еще ищешь исполнительного продюсера для «Доброе утро, Лос-Анджелес»?
Джонни вернулся в настоящее, открыл глаза, и его ослепил яркий свет. В нос ударил сильный запах дезинфекции. Он в больничной приемной, сидит на жестком пластмассовом стуле.
Перед ним мужчина в голубом халате и синей медицинской шапочке.
Я доктор Реджи Беван. Нейрохирург. Вы родственник Таллулы Харт?
Да, ответил, хоть и не сразу, Джонни, как она?
Состояние критическое. Для операции мы ее стабилизировали, но
Раздался звонок и следом голос из динамика: «Срочная реанимация, травматология».
Джонни вскочил:
Это она?
Да, врач кивнул, подождите, я скоро вернусь.
Не дожидаясь ответа, доктор Беван развернулся и зашагал к лифту.
Глава пятая
Темнота.
Глаза не открываются, а может, и открываются, просто смотреть не на что? Или я потеряла зрение. Ослепла.
РАЗРЯД
Удар в грудь, и я больше не могу контролировать собственное тело. Оно выгибается и снова обмякает.
НЕТРЕАКЦИИДОКТОРБЕВАН
Меня пронзает боль я и не думала, что она бывает такая сильная. Перед этой болью не устоять. А потом Ничего.
Я лежу неподвижно, убаюканная плотной и молчаливой темнотой.
Теперь глаза открыть несложно. Вокруг по-прежнему мрак, но он другой жидкий и похож на воду в морских глубинах. Я пытаюсь двигаться, но он мешает. Я сопротивляюсь и вот наконец вижу.
Темнота отступает не сразу сперва превращается в серую пелену, и лишь потом в ней брезжит свет, рассеянный и робкий, словно восход солнца где-то вдалеке. А затем все становится ярче.
Я в какой-то комнате, но при этом высоко и смотрю вниз.
Там, подо мной, люди они суетятся и выкрикивают непонятные фразы. Еще повсюду какие-то аппараты, а светлый пол заляпан чем-то красным. Картинка знакомая, я такое уже видела.
Это врач и медсестры. Я в больнице. Они спасают чью-то жизнь. Перед ними тело на каталке. Женское. Нет. Стоп.
Это же мое тело.
Я искалеченное тело, окровавленное и голое. Это моя кровь капает на пол. Я вижу свое израненное, перепачканное кровью лицо
Я ничего не ощущаю вот что удивительно. Это я, Талли Харт. Я истекаю кровью в больничной палате, но ведь и тут тоже я смотрю на всю эту суету сверху.
Люди в белых халатах вокруг моего тела. И они что-то кричат друг другу. Они явно волнуются: рты широко открываются, щеки раскраснелись, да и сами они озабоченно хмурятся. В помещение втаскивают другую аппаратуру. Колесики скользят по перепачканному кровью полу, оставляя на нем белые полосы.
Слова там, внизу, напрочь лишены смысла, как у взрослых в мультике про Чарли Брауна. «ВА-ВА-ВА».
ОСТАНОВКАСЕРДЦА
Мне бы встревожиться, но нет. Происходящее внизу смахивает на мыльную оперу, которую я уже видела. Я вдруг оборачиваюсь. Стены расступились. Вдали ослепительно-яркий свет. Он согревает меня.
«Давай, иди», думаю я, и стоит возникнуть этой мысли, как я прихожу в движение. Я лечу в мир такой отчетливый и яркий, что глазам больно. Голубое небо, зеленая трава и ватно-белые облака. И свет. Чудесный раскаленный свет, не похожий ни на что другое. Впервые за всю мою жизнь мне спокойно. Я иду по траве, и передо мной вдруг вырастает дерево. Сперва оно как тростинка, потом стремительно растет ввысь и вширь, закрывая вид. Я думаю, что, возможно, мне лучше отступить назад вдруг дерево поглотит меня, затянет в паутину корней. Пока дерево растет, вокруг сгущается ночь.
Я поднимаю голову и вижу россыпь звезд. Большая Медведица. Орион. Созвездия, которыми я любовалась девочкой, когда мир не способен был вместить все мои мечты.
Откуда-то издалека доносится музыка. «Билли, не будь героем»
Эта песня проникает так глубоко в меня, что дыхание перехватывает. В тринадцать лет я плакала от этой песни. Наверное, думала, что это про несчастную любовь. Теперь-то я понимаю, что это про несчастливую жизнь.
Не шути с жизнью.
Передо мной вдруг появляется велосипед, старомодный девчачий велик с белой корзинкой. Он стоит возле куста роз. Я подхожу ближе, сажусь на велосипед и кручу педали. Куда я еду? Не знаю. Впереди бесконечной лентой, насколько взгляда хватает, петляет дорога. Посреди звездной ночи я, как в детстве, несусь вниз по склону, волосы словно ожили и торчат во все стороны.