Наклонив мощное туловище, расставив кривоватые ноги и озираясь обеими руками на деревянную лопату с длинной ручкой, дядя Паша отвечал ему хриплым высоким тенорком, почта фистулой.
И, значит, берет он, подлец, самую обыкновенную денатурку, рассказывал дворнику Постромкин, покашливая и иронически щурясь, де-на-ту-рированный то есть спирт, за пятнадцать рублей пол-литра.
Который с адамовой головой? И косточки вот! перекрещенные? Синенькая такая наклеечка?
Ну да, правильно, с черепом. Потому обыкновенный яд. Берет он, подлец, значит, этот самый обыкновенный яд, выливает в самую обыкновенную кастрюлю, кладет туда обыкновенного сахару
Сколько сахару кладет? живо спросил дворник дядя Пата.
Не знаю, брат! Кладет, значит, подлец, сахару, кладет туда еще чего-то для цвету
Чего кладет-то для цвету?
Не знаю. Его секрет!
Все секретничают, едят твою мышь! Все скрывают! сказал дворник и с ожесточением сплюнул на снег.
Да ты обожди, не перебивай! И затем ставит он эту обыкновенную кастрюлю на обыкновенный газ и кипятит, братец ты мой, в самую пропорцию. И получается у него, у подлеца, коньячок! Посмотришь на свет натуральный армянский «Вдвинь», семьдесят восемь рублей бутылочка. Золото! Огонь!
И не воняет?
Ну, как не вонять! Подванивает, конечно, потому денатурка, обыкновенный яд, его, брат, ничем не отшибешь. Но забористый!
Здорово шибает?
Не приведи господи! Один с нашего переулка портным работает в ателье, сидит на брюках ослеп
после его коньячку!
Совсем ослеп?
Очухался на третий день!
Тогда слава богу! сказал дворник, широко улыбаясь.
Вот именно! Я, говорит, все вижу сейчас, но в сумеречном свете. А сам икает! Так, понимаешь, икает, будто из него пробки выскакивают!
Врача вызывали?
Своими средствами обошлись. Поднесли ему, сердечному, рюмашку, огурчика дали, выпил, пожевал, рассеялся!
И сейчас ничего?
Ничего! Тычет, тычет ниткой мимо иголки, но все ж таки попадает в конце концов. Очки купил!
Приятели рассмеялись.
Дворник дядя Паша бросил одну лопату снега на кучу и сказал:
А тут одна старушка, недалеко от свояка моего проживает, бражку варит. Ну и бражка!
Крепка?
Что крепка это, брат, еще не фокус. Она того добилась, старая ведьма, что бражка у нее в самую мозгу бьет. И скорострелкой! Недавно свадьба гуляла, где свояк живет. Всей квартирой гуляли. И старушка эта свадьбу обеспечила своей бражкой Ну, было дело под Полтавой!
Дядя Паша покачал головой и даже зажмурился от удовольствия, вспоминая «дело под Полтавой», участником которого он, надо полагать, был сам.
А что было-то под Полтавой? нетерпеливо спросил столяр.
Через полчаса уже вся квартира дралась! Даже дети! Как сумасшедшие все стали. Все в квартире перебили начисто, на двор выкатились всей свадьбой и там дрались! Жениху не то ухо, не то нос, не то еще что-то откусили в драке.
Закусили, значит? Вместо стюдня?
Aral Пять милиционеров приходили разнимать. Трем гостям по пятнадцать суток дали. Вот это бражка так бражка!
Столяр покачал головой и сказал с той же иронической ухмылкой:
Вот люди! Травят народ безо всякой совести!
Паразиты! подтвердил дворник дядя Паша, К ногтю их всех надо!
Они постояли еще, поговорили. Потом Постромкин попрощался с дворником за руку и уже пошел было к воротам, но вернулся и, смущенно потоптавшись на месте, попросил.
Слушай, друг, у меня тут семейное торжество намечается. У дочери предстоит деторождение, ты бы свел меня к этой старушке, а? Заранее бы заказ сделать на бражку!
Давай так на так! весело сказал дворник дядя Паша. Ты мне дай адресок этого, который коньячок варит, а я тебе предоставлю старушку с бражкой. Ко мне на днях родня приедет в гости, надо как следует людей угостить. А к старушке вместе сходим, когда дочка твоя произведет на свет что там у нее получится внука или внучку!
Пиши!
Дядя Паша вытащил из кармана ватных штанов огрызок карандаша и папиросную коробку и приготовился записывать адресок специалиста по коньячку, от которого слепнут.
Вот люди!
ТЫБИК
Жизнь у Игнатия Трофимовича прожита интересно, со звоном и блеском. Все было в этой жизни: и плохое, и хорошее, и война, и любовь, и хмель удач, и горечь бед.
Было время, когда звенели на сапогах у Игнатия Трофимовича лихие конармейские шпоры и сам он, чернобровый, с русым чубом, выбившимся из-под серой кубанки, чертом скакал впереди эскадрона, размахивая саблей и надсадно крича «ура». Комья свежевспаханной земли летели из-под конских копыт, огненные вихри залпов гремели навстречу, и жизнь в те минуты была, как копейка, брошенная в воздух: орел или решка?
Неизменно падала она орлом. И настало другое время, когда Игнатий Трофимович в той же кубанке, по уже не в шинели, а в штатском «семисезонном» пальтишке, со связкой книг, перевязанных бечевкой, под мышкой каждый день пешком шел через всю Москву, пробираясь из своего общежития в институт.
В институтской столовой кормили скользкой перловой кашей и вареной воблой, а в общежития было дымно, холодно и неуютно. Но никогда, пожалуй, не ощущал Игнатий Трофимович с такой полнотой счастье бытия, как именно в те голодные и прекрасные зоревые годы.