Через несколько дней я узнал, что дядя Федор нанял второго подпаска Ваньку. С нимто мы, сговорившись, и начали вить себе крепкие кнуты.
Теперь мать относилась ко мне не так, как прежде. Была ласковее и уже не ругала за книги. Если же кто приходил к нам, она, указывая на меня, улыбалась и говорила:
К делу мы его определили. В подпаски.
Отшумело весеннее половодье. Очистило землю от снега. Только по утрам стояли крепкие морозы. В тонкие зеркала сковывали они лужицы, но едва всходило солнце, хрустальные пенки таяли. Лишь в оврагах еще держался слеглый, покрытый грязью и навозом снег, но и он опускался все ниже и становился похожим на конопляный жмых.
Все чаще отец, а особенно мать напоминали мне:
Скоро стадо выгонять.
В субботу зашел дядя Федор. Был он слегка выпивши, глаза под мохнатыми бровями весело блестели. Подмигнув мне, он, как тайну, сообщил:
Завтра, Петька, выгон. Кнут и дубинка готовы?
Готовы, ответил я.
Мать не то с сожалением, не то с опаской спросила:
Рано будитьто?
Пораньше. Сборище пастухов у церковного старосты Карпа Никитича. Пущай туда идет.
Этим же вечером я отправился в школу, к нашему учителю Андрею Александровичу. Он сидел за маленьким столом, чинил часы, которые ему привозили со всей округи.
Что? удивленно спросил он. За книжкой?
Нет, смущенно ответил я. Завтра коров выгонять. Меня, Андрей Александрович, мамка с тятькой к пастуху в подпаски отдали.
За сколько? почемуто спросил учитель.
За шестнадцать рублей на хозяйских лаптях, на мирских харчах, заученно ответил я.
Дешево тебя продали, дешево Да, обождика, школуто как? спохватился он. Ведь нынешней весной ты экзамен должен держать. Как со школой? Подумали твои родители?
Подумали, ответил я.
И что надумали?
Мамка говорит: «Мало их, ученыхто, на дороге валяется? От этого баловства никакого в дом прибытку». Вот как она, мамкато наша.
Скажи ты своей матери, вдруг загорячился учитель, скажи ты ей, что она дура Дуура! уже закричал Андрей Александрович, как обычно он кричал в школе. Стоеросовая дубина! Так ей и скажи.
Нет, уж вы сами лучше скажите ей об этом, убитым голосом попросил я, а то она меня так отбуздает, порток не соберешь.
Да, мать у вас того уже примиряюще проговорил учитель. С ней связаться
полопали. Возьми вон кнут на конике, а дубинка за голландкой валяется.
Наскоро умывшись и обув новые лапти, недавно принесенные дядей Федором, я схватил кнут и дубинку и побежал на общий завтрак к церковному старосте Карпу Никитичу.
Пастухи действительно уже собрались все, но завтрак еще не начинался. Дядя Федор, увидя меня, радостно крикнул:
Иди сюда! Тут вот место тебе есть. Рядом с Ванькой садись.
За несколькими, в один ряд уставленными столами уселись двадцать четыре человека двадцать четыре пастуха всех обществ, всех стад села. Двадцать четыре кнута висели на гвоздях; двадцать четыре дубинки валялись на полу, а на окнах и на лавках лежали рожки, флейты, горн, дудки и чейто кларнет.
Завтрак начался выпивкой. Водки принес пастух селезневского общества, залихватский музыкант, умевший играть на всех инструментах. Самого Карпа Никитича дома не было ушел в церковь, а вместо него поднесли чашку водки сыну, Ефиму Карповичу.
Поздравляю вас, пастухи, с наступившей пастьбой, начал Ефим. Дай Еам бог благополучно пропасть
Взрыв хохота оборвал его слова:
Как это «пропасть», Ефим Карпыч? заорал селезневский пастух. Мы пропадать не собираемся.
Ефим махнул рукой, засмеялся и, еще раз криккнув: «Дай бог!», выпил водку. После него чашка заходила по пастухамхозяевам, а потом и по подпаскам. Подпаскам наливали по полчашки и предупреждали: «Гляди, коровы задавят».
На столах в блюдах и черепушках капуста, соленые огурцы, похлебка с говядиной и мятая картошка с маслом.
Ешь, толкает меня Ванька, досыта ешь. Видишь, как все жрут! Говядины бери больше, а то всю полопают. Ты не забудь, ведь деньто велик, а бегать за коровами много придется. Первый день это прямо мучение. Каждая корова так и норовит домой убежать. Все брюхо растрясешь бегатьто за ними.
Ванька пас уже два года. Ел он действительно здорово, просто удивительно было, куда только клал. Еще заметил я, что часть говядины он украдкой совал в карман.
Когда было съедено все, пастухи, отдуваясь и пыхтя, поднялись, вылезли изза столов и стали разбирать кнуты, дубинки, сумки.
Сейчас, Петя, пойдем по улицам, шепнул мне дядя Федор, играть будем, ты держись возле меня.
У двора Карпа Никитича пастухи о чемто посовещались, потом все выстроились в ряды, как солдаты, вперед зашел селезневский. В руках у него флейта. Он стал лицом к выстроившимся пастухам, поднес флейту ко рту, крепко зажмурился и мотнул головой. Раздались звуки рожков, флейт, дудок с бычьим пузырем, дудок с коровьим рогом и деревянных глухоголосых. А над всеми ними парил задористый горн и переливался серебряными голосами кларнет.
Огласилась улица пастушьей музыкой, из домов выбегали мужики и бабы послушать эту бывающую только раз в году музыку. Сзади нас уже шла орава мальчишек и девчонок.
Мы двигались к церкви.