человека ко всем внешним явлениям. При этом неограниченное жизненным опытом воображение погружает человека в мир, где исполняются тайные мечтания, и даже на время пробуждает в нем невиданные силы. Именно это и происходило с вакханками. Однако та же самая нечувствительность может стать результатом чисто умственного процесса, например, при усиленном абстрагировании (как в мистике неоплатоников) или при напряженной молитве. Здесь состояние тела значения не имеет; оно может оставаться неподвижным и даже казаться мертвым. С точки зрения греческого языка, это состояние тоже является экстазом, но Латте считает, что исходя из современного словоупотребления его лучше называть «трансом», и именно с этой формой экстаза он связывает состояние прорицающей Пифии. Латте уверен, что одержимость Аполлоном представляла собой исключительно внутренний процесс, психическая сторона которого нам не известна, но исследователь не сомневается в том, что «в уединении темного храма жрица на самом деле ощущала пугающе-воодушевляющее присутствие бога».
Непосредственно к решению этой проблемы попытался подойти Герберт Парк в книге «Дельфийский оракул». Он считает, что тайна оракула может быть объяснена либо одной из двух крайних теорий, либо их соединением. Согласно первой теории, дельфийские жрецы и Пифия намеренно обманывали доверчивых посетителей, разыгрывая традиционное представление с неистовствующей Пифией в главной роли. Но сама по себе эта теория кажется Парку малоубедительной: в первую очередь ее опровергает долгая и достойная история оракула, иначе получилось бы, что жрецы Дельф были обманщи-нами «всех времен и народов»; и, кроме того, даже наиболее скептически настроенные по отношению к оракулу античные авторы, а также христианские апологеты не считали всю систему оракула заведомой ложью. Уже один тот факт, что отцы церкви весьма серьезно рассуждали о злых духах, действующих под именем Аполлона и стремящихся отвратить людей от истинного Бога, свидетельствует о том, что они не сомневались в одержимости Пифии некоей сверхъестественной силой, способной открывать будущее.
Вторая теория предполагает, что и жрецы, и Пифия были абсолютно искренни в своей вере в божественный характер безумия Пифии; иными словами, они, как утверждает Парк, обманывали не других, а сами себя. Полностью разделяя эту теорию в той ее части, которая относилась к Пифии, Парк признает ее состояние во время возвещения прорицаний «самовнушенным гипнозом».
Но тогда восседающая на треножнике Пифия должна была вести себя точно так же, как и Калхант, Тиресий, Амфиарай, словом, любой обладатель двойного сокровища пророческого дара: созерцая духовным зрением и иррационально постигая посылаемые ей богом откровения, она не теряла самосознания, не впадала в неистовый медиумический транс и не испытывала состояния гипноза; ее разум, бездействуя, но не отступая, пока она, как мантисс, читала волю Аполлона, сразу же активно включался в процесс, едва лишь наступал момент оформления образов незримого мира в доступные для человеческого понимания высказывания, и Пифия переходила к осуществлению задачи профета.
В изображении авторов разбираемого периода поведение дельфийской
жрицы ничем не отличается от поведения других пророков. Впервые Пифию упоминает Фе-огнид, называя жрицей. Так же именует ее и Пиндар.
Но самые, пожалуй, интересные подтверждения этой мысли мы находим у Плутарха. В диалоге «О том, что Пифия более не прорицает стихами» он пишет: «Ведь не богу принадлежат и голос, и речь, и выразительность, и ритм, а женщине; он лишь дает образы и зарождает в душе ее свет, открывающий будущее, ведь это и есть вдохновение». Иными словами, Аполлон, зажигая свет в душе жрицы, открывает ее духовное зрение и дает ей возможность стать знающей стать мантисом; но для передачи божественных откровений уже сама Пифия подбирает наиболее подходящие слова, метафоры и сравнения, а если нужно, и ритмическое оформление, т. е. исполняет функции профета. Через несколько страниц Плутарх вновь возвращается к этой проблеме и предлагает следующее рассуждение: человеческая душа пользуется телом как орудием, и при этом сама душа является орудием бога; достоинство же любого орудия заключается в том, что оно являет через себя замыслы того, кто им пользуется; но орудие не может показать замысел творца чистым и невредимым, при передаче оно неизменно примешивает и что-то от себя; например, луна и очень похожа на солнце, и служит послушным его орудием, но сияние и жар солнца она посылает нам уже совсем в ином виде: свет становится слабым, а тепло вообще исчезает.
Аполлон, Артемида и гигант. Деталь северного фриза сокровищницы сифнийцев в Дельфах.
Ок. 525 г. До н. э.
И затем Плутарх продолжает: «Прибавь к этим прекрасным словам и такую мысль: здешний бог пользуется Пифией для возвещения откровений так же, как и солнце пользуется луной, дабы показать свой свет: ведь он являет и открывает свои мысли, но являет их не в первозданном виде, поскольку передает через смертное тело и человеческую душу»