Глава шестая
Надо сказать, что К оказался обыкновенным русским провинциальным городишком, сплошь состоящим из одно- и двухэтажных, старинной постройки домов, красивых, как правило, с каменными нижними этажами и высокими деревянными верхними; мансардами, дощатыми, покрытыми мохом крышами, сверкающими от чистоты окнами с ослепительными красными и белыми геранями. Дворы домов также были живописны. Тут располагались какие-то фантастические сараи и сарайчики, и сараища, поленницы дров, тянулись веревки с белыми простынями и пестрым тряпьем. Каждый двор, каждый дом представляли собой таинственные миры, тут или играли ребятишки, или ходили важные черно-белые, рыжие, или вовсе черные кошки, сидели старушки в пестрых платках. Они щурились и посматривали на прохожих или вдаль, где открывалось сияющее пространство озера, смотря по погоде блиставшего в солнечном свете или свинцово лежавшего тяжелым бескрайним блином на земле. Перед озером было огромное поле. На поле стояли белые храмы, опустившиеся сюда, словно птицы, и скособенившиеся от времени. Главы храмов были покрыты либо позеленевшей медью, либо деревянной чешуей щепы. Около храмов, используемых как прекрасные и прочные склады тары и посуды, высились горы темных, зеленых бутылок. Их иногда разбирали грузчики, всегда полупьяные и суровые. За храмами и полем были пристань и никогда не крутившаяся карусель. Цепи ее скрипели, качаемые ветром, и вечный этот скрип также становился частью городской жизни.
Вообще К был одним из тех встречающихся еще, к счастью, русских городов, сочетавших поразительности нашей жизни. Рядом с ним, за каким-то немыслимо длинным забором, который, как говорили, стоил чуть ли не дороже всего К вместе с его жителями, было то ли какое-то атомное предприятие, то ли космодром этого никто точно не мог сказать. И когда там раздавался грохот, старушки крестились, а вороны с карканьем слетали с куполов и крыш. А где-то в лесах за космодромом прятались два старообрядческих скита со «скрытниками», почти что схимниками, скрывавшимися всю жизнь свою в норах, пещерах, землянках и питавшимися одним хлебом и водой, жившими в немыслимой и непонятной, конечно, не нужной никому нынче святости, от которой грозила исчезнуть и сама жизнь.
Потом шли совхозы и колхозы, где сажали
овес, растили коров, часто в убыток всему миру, а затем уже все леса и леса с заброшенными, полузаброшенными деревеньками, от которых щемило сердце и думалось о старине, когда все тут было ясно, чисто, налажено и довольно. Думалось так и старухам, вспоминавшим свою молодость, и старикам, и уж, конечно, скитникам.
Вот в такой город прибыли Владимир Глебович с Екатериной Ивановной. Тут можно было спокойно найти академика, занимавшегося проблемами спиральных туманностей в таинственном зазаборном центре, и какого-нибудь ветхого аристократа, чудом не заплесневевшего и не ушедшего в землю еще с прошлого столетия, и даже, наоборот, державшегося моложе иных молодых пионеров и студентов. Словом, в К раскачивалась неторопливая русская жизнь.
Майков шел по городу и то и дело смотрел в окна. За сияющими стеклами виднелись кровати с горками белоснежных кружевных подушек, столы, за которыми иногда застыло сидели люди. Нечто томительное, стремящееся куда-то, за стекло или еще дальше, чувствовалось в их обликах, что-то грустное и родное. Они молча провожали глазами прохожего, спешащего мимо, а если он, наподобие Майкова, никуда особенно не торопился, сам обращал на них внимание, то они также не торопились отвести глаза свои от глаз путника и подолгу смотрели в них. Эти глаза словно прорезались из былой жизни, из прошлого. Казалось, они сохранили дух этих старинных кварталов. А эти кварталы словно прорастали из земли, минуя новую жизнь и уходя куда-то в невиданную древность. И хотя дома тут пооблезли, покосились, углубились в глинистую влажную почву, и улицы поросли травой, и лишь изредка еле видный, почти ушедший в землю встречался булыжник прежней мостовой, прочность и былая ладность сквозили в этих кварталах; колорит и разнообразие былых жизней чувствовались в них, и Майков так и ждал, что вот-вот выйдет из-за угла крестьянин в лаптях или же мерно проплетется извозчик со степенным купцом в своей повозке.
В очередной раз он испытывал то удивительное чувство, которое говорило ему, что, хотя эти древние времена и миновали и оставили по себе лишь покосившееся прошлое и приятную грусть на душе, все равно они где-то совсем рядом, где-то в других, невиданных пока человеку пространствах, пересекающихся с этим старым миром величественных срубов, ладных ворот, дощатых серых заборов, миром не то чтобы с умыслом сохраненным человеком, а именно проросшим откуда-то издалека в настоящее и говорящем о существующем рядом прошлом, о том, что вовсе не умерло оно, не исчезло, не пропало безвозвратно, а будет вечно, живет и нередко возвращается в настоящее.
Было и еще одно ощущение, сливавшееся с этим. Это ощущение какой-то тайны, пронизывающей город. Каждый дом, закоулок что-то хранили за своим видом. Это нечто не поддавалось уму, но одновременно присутствовало всюду: и в домах, и в улицах, и во внутренностях комнат, видневшихся за стеклами, и душе хотелось поместить это нечто в себя, чтобы понять, что же, собственно, это за таинственное очарование, но не моглось, и тайна эта оставалась словно за стеклянной пленкой, как оставались таинственными лица смотрящих сквозь стекло окон людей.