Вы не видели? спросил он.
Нет, кого?
Кажется, человек, а может быть, и не человек?
Нет, вам показалось
Да, наверное, показалось. И хорошо, что показалось, добавил он.
Между тем лес внезапно кончился. За ним раскрылось большое, заснеженное поле. Начинался ветер. Мело. Поле рассекала дорога. Они, выйдя из лесу, пошли по ней.
Куда мы идем? спросила она.
В деревню, там и поесть можно.
А далеко?
Нет, рядом, вон видите, он показал на край поля, там крыша, а вон еще и еще, деревня-то небольшая, домов пятнадцать, и церковка там есть.
Сейчас вижу, вон колокольня, да?
Да, белая, Майков указал на невысокую белую колоколенку с синим шпилем.
Екатерина Ивановна представила церковь, свечи, горящие у стен, теплый церковный дух с запахами воска, ладана и лампадного масла, и ей стало хорошо и уютно на душе. И ожидания ее оправдались. Через полчаса они уже стояли внутри маленькой, круглой и уютной церкви, нелепо расписанной и покосившейся, наполненной десятью-пятнадцатью старухами и стариками, застывшими в недвижимости в самых разных местах и слушающими службу. Все здесь было умиротворенно: и тихий, равномерный голосок священника, читавшего что-то по-славянски, и трещание восковых оранжевых свечек, и какое-то особенное тепло, исходившее от всего существа этого крохотного кривобокого, уже враставшего в землю здания.
Екатерина Ивановна разнежилась в теплом душном церковном воздухе. Глаза ее сами собой стали закрываться, как ни силилась она открыть их, они слипались, и от этого пламя свечей сливалось с иконами, размазывалось по стенам, растекалось по воздуху, так что временами церковь представлялась ей душной огненной и очень теплой пещерой.
Старухи и старики искоса поглядывали на неожиданных посетителей, и священник тоже пару раз вскидывал глаза от толстого в коже и серебре Евангелия на Владимира Глебовича и его спутницу. Было видно, что читает он больше по службе, чем по призванию, и от бормочущего его чтения еще больше тянуло в сон. Он напоминал полную заведенную машинку, которая раз пошла и не может остановиться. С такой же, как и при чтении текста, радушной заведенностью он бросил читать, взял у дьячка кадило и пошел от царских врат мимо иконы Георгия на белом коне и еще иконы Богоматери в золотом венце, также по всей церкви мимо старух и стариков и мимо Владимира Глебовича и Екатерины Ивановны, чтобы снова вернуться к алтарю и продолжать свое чтение. Старухи и старики крестились, Майков и Екатерина Ивановна стояли, не зная, куда девать не способные креститься и тяжелые от этого свои руки.
Но все равно, несмотря
на заведенность священника, на немногочисленность верующих в церкви, что-то ясное и теплое было во всей атмосфере церковки, такое, будто весь остальной холодный, снежный мир с его лесами, метелями, домами, людьми, весь мир этот раздвинулся, ушел, провалился куда-то: оставив на месте своем кусочек этого ясного и теплого, близкого душе и жизни пространства, в котором и скучная служба и нудные лица остатков прихожан не могли испортить того удивительного впечатления, которое охватило и Владимира Глебовича, будто какой-то другой мир неожиданно клинышком вдвинулся в наше, вполне привычное, зимнее пространство.
Они недолго были в церкви, но и этого маленького времени хватило и ему и ей, чтобы неожиданные эти ощущения пронизали их почти одновременно. Они не могли их выразить точно и только улыбнулись друг другу. И улыбки эти были чем-то похожи друг на друга, будто каждый нерв этих двух людей, каждый оттенок их радости отразился в ясных этих улыбках.
Владимир Глебович еще внимательнее присмотрелся к ней, заглянул в ее лицо и неожиданно представил себе, как он целует эти глаза, шею, волосы, как поднимает к губам своим ее руки и тоже медленно, упоительно медленно целует их.
И оттого, что он представил это, ему неожиданно стало грустно, будто частица его отлетела от него и оставила на месте своем ничем не заполненную пустоту. За этой пустотой что-то раздвинулось, поехало, поехало и родилась пустота побольше, а за ней тоскливое грустное чувство.
Вы знаете, сказал он, когда я в церкви, мне всегда кажется, что я вот-вот умру. Мне начинает казаться, что я вот так стою, а потом что-то уходит от меня, сначала помалу, потом больше, потом еще больше, и я сам начинаю таять, таять, и не слышу уже ни звуков, ни пения, ни света этого не вижу, ни икон, и что-то начинает шириться во мне, расти, больше и больше, я расширяюсь, расширяюсь, и вот вся эта церковка и люди в ней начинают казаться мне маленькими, как маково зернышко, а я становлюсь больше их и вбираю, жадно-жадно вбираю их в себя, напоследок отдаваясь жадности, а потом и весь мир становится маленьким и уходит в меня, и страха нет, и жалости к себе, и вот меня уже нет.
Знаете, почему мне хорошо с вами? сказала она.
Нельзя этого знать.
Почему же, можно, с вами мне всегда немного грустно.
Вот как.
Вам же самому, наверное, часто грустно?
Вовсе нет, я так часто радуюсь.
Они, не заметив сами, стали говорить громче, какая-то старуха зашикала.
Пойдемте, сказала она.