Взяло тут меня непонятное озорство. Развернула лыжи и следом за ним на трамплин. Что потом было, вспомнить трудно. Бросило меня сначала влево, потом вправо, шмякнуло о землю так, что в глазах помутнело. Отдышалась, стала щупать бока. Ребра целы, зато левой ногой шевельнуть не могу. Ясное дело вывих.
Подняла голову, а ко мне знакомый незнакомец торопится. Лыжи сбросил, в снегу по колено увязает.
Жива? спрашивает и давай меня честить: Сумасшедшая девчонка! Едва на лыжах держится, а туда же на
трамплин! Шею свернуть захотела?
Всего только ногу вывихнула, прикусив губу, чтобы не застонать, отвечаю ему.
Всего только! беззлобно передразнил меня парень, отстегивая обломок лыжи. Потом сгреб меня на руки и понес к салазкам, с которых дружки его мигом убрали бочку с водой.
Так на салазках, запряженных тройкой, я и прибыла в больницу. Вывиха у меня не обнаружили, просто связки на ноге растянула. Перебинтовали потуже щиколотку и отправили домой. Только уже на санитарной «Волге». А парень нахально влез на сиденье рядом с шофером. Провожать меня надумал. Смотрела я на его рыжую шевелюру шапку он в овраге позабыл и злилась. Чего я за ним следом с горы покатилась? В школе теперь не оберешься разговоров.
И впрямь, когда заявилась я хромоножкой на уроки, начались ахи да вздохи подружек. Неодобрительно косились на меня учителя, считая, что я поплатилась за очередное сумасбродство. Тремя днями спустя сидела я вечером дома в своей комнате. Глянула случайно в окно, а на улице долговязая фигура маячит. В заячьем треухе. Правда, без косынки на шее и в стареньком пальто вместо свитера. Стоит нахохлившись, будто страус, и валенком льдины ковыряет. Такой забавный, что поневоле расхохочешься. Зачем пришел? Чего торчит у всех жильцов на виду?
Присела я на подоконник, язык ему показала. Рукой знак подала: проваливай, мол, нечего людей смешить!
Он мой намек понял. Еще больше ссутулился. Подошел к свежему сугробу и крупными буквами вывел: ВАСИЛИЙ. Ткнул себя в грудь рукавицей, удостоверяя, что это его так зовут. Будто мне не все равно, Василий он или Филипп Блаженный. Демонстративно спиной к окну повернулась. Когда глянула украдкой через плечо, его уже след простыл.
Дальше больше. Чистили мы после уроков с девчонками клетки в живом уголке. Вдруг отворяется дверь и на пороге является мой Дон-Кихот.
Здравствуйте, говорит. Я к вам по поручению юннатов девятой школы. Слышали мы, что ваши морские свинки погибли. Так вот... и выгребает из-за пазухи двух крохотных зверьков.
После я дозналась, что он за ними на зооветстанцию ездил. В Новую Заимку. Это за семьдесят-то километров от Тюмени!
Подарок свой он мне протягивает. Я делаю вид, что шибко занята. Тогда к нему Галка Юринева, всезнайка наша, подскакивает. Схватила свинок и давай их чмокать в мордашки. Даже спасибо не сказала. А он молча потоптался возле порога и вышел.
Неловко мне стало. Почувствовала, что зря обидела парня. Тут еще Галка пристает с расспросами:
Ты его знаешь? Симпатичный мальчик!
Тоже мне, нашла красавца, ей говорю. Рыжий, как бес, да носатый! Галка удивленно глянула на меня и промолчала.
Глава 2
«Попробуй сработайся с таким...» невесело думал лейтенант.
Он стоял перед строем и перехватывал на себе любопытные взгляды подчиненных. Немудрено: многим из них он почти ровесник. Вон у левофлангового матроса подбородок и щеки сизы от пробивающейся щетины. А сам Портнов пока еще бреется через день.
Вашего командира зовут Василием Трифоновичем. С этой минуты он для вас бог, царь и воинский начальник! балагурчиво говорил с матросами Исмагилов.
«Этому тоже не мешало быть посерьезнее», продолжал размышлять Портнов.
Зато большое впечатление на него произвел командир корабля капитан третьего ранга Неустроев. Внушительный рост, строго сдвинутые брови на интеллигентном, с тонкими чертами лице, безукоризненно отутюженная форма и манера говорить короткими, отрывистыми фразами все выдавало в нем настоящего моряка. По крайней мере, в представлении Портнова. Но до командира у лейтенанта было слишком много инстанций. Чуть поменьше, чем ступеней у трапа, ведущего на ходовой мостик.
Поближе познакомиться со своими людьми в этот раз Портнову не удалось. Очень уж канительным выдался последний перед походом день. Уснул лейтенант в первом часу ночи, но то и дело пробуждался от чьих-то шагов в коридоре, разговоров и хлопанья дверей.
Вторая койка в его каюте пустовала.
С хозяином ее, лейтенантом Смидовичем, Портнов едва успел познакомиться. Тот весь день мотался по каким-то своим делам, а под вечер уволился на берег.
Окончательно разбуженный корабельной сигнализацией, Портнов чуток понежился в постели. За открытым иллюминатором лучилось солнечное утро. На ум пришли слова матери, что «первый прищур в новом месте вещун». Но сколько ни старался, сна своего не вспомнил. Зато мысль о матери вызвала грустинку. Последнее время он как-то меньше думал о ней, слишком его мысли были заняты Аллочкой.
В каюту заглянул Исмагилов.
Доброе утро! радушно поздоровался он. Заметив кислое выражение на лице своего подчиненного, обеспокоенно спросил: